На закат от Мангазеи

Мы ведь даже не разглядывали толком, вдруг чего не заметили.

  - Кто они? Откуда?

  Воевода пожал плечами.

  - Если даже наш поморец того не знает, мне-то откуда ведать? Слышал, что на далеком восходе в холодных пустынях живут народы, промышляющие морского зверя. Может, это они. После того как ярганы с канасгетами в тундру забрались, я уже ничему не удивляюсь. Все леса и пустоши окрест пришли в движение. Отчего бы и другим дикарям сюда не заявиться.

  - И все ради какого-то древнего божка?

  - Нет, - Кокарев помотал головой.

– Истукан лишь повод. Не было бы его, придумали бы что-нибудь другое. Это как войны у немцев. Трубят о вере, Лютере и римском папе, а сами под шумок города грабят да земли захватывают. Здесь также. Чуют слабину соседей и грызут тотчас. Мы сюда пришли, обещали защиту, но сил сейчас нет, и дикари это знают.

  Воевода достал с пояса фляжку, глотнул пойла, крякнул. Глаза его прослезились. Он протянул фляжку Макарину, но тот отказался.

  - Зря, - сказал Кокарев.

- Тутовая, с Кавказа. До печенок продирает. И греет хорошо. 

  - Много пьешь, воевода.

  - Если в наше время не пить, с ума можно сойти, - парировал тот. – Да и откуда знаешь, что много? С того памятного вечера, когда я тебя от Одноглазого спас, считай, одну эту фляжку и доканчиваю. Вот когда вернусь в Мангазею…

  Спереди, из-за близкого поворота донесся глухой пушечный выстрел.

  Воевода весело встрепенулся.

  - Нам везет! Грохот - это пушка.

А пушка это наши. 

  Шубин резко двинул рулевое весло, направляя лодку в сторону ближайшего берега. Проворчал:

  - Сперва проверить бы надо, прежде чем на открытую высовываться.

  - Вряд ли у кого в здешних краях, кроме моих казачков, пушки имеются, - сказал воевода, но спорить не стал.

  Они затащили лодку в заросли ивняка и забрались на пологий холм, утопая по щиколотку в холодном, искрящемся от инея лишайнике.

  Море было совсем рядом.

Оно лениво накатывало грязными волнами на плоский песчаный берег, свинцовое и мрачное, уходящее в мглистую бесконечность.

  За холмом река ветвилась на сеть протоков, узких и широких, прямых и извилистых. Они расползались по берегу, образуя десяток голых островков серого мерзлого песка. В одном из протоков стояла, накренившись и опустив якорные канаты, длинная морская лодья, разукрашенная по всей длине корпуса причудливым красно-черным орнаментом.