Дело земли

— Это сколько ж они играли-то? — изумился Кинтоки.

— Сто лет. Когда дровосек вернулся в родную деревню, он застал своих поседевших внуков. Как Урасима Таро [82].

— Это что получается… — Кинтоки наморщил лоб. — Ни старцам, ни ему за сто лет ни разу не приспичило?

— Заигрались, наверное… — пожал плечами Садамицу. — Не нравится мне этот холод. Ведь тогда… тоже промозгло было, просто сил никаких.

— Да. — Цуна дернул плечами. — И когда богиня за рукой приходила, до костей пробирало.

Кинтоки встал, раздвинул сёдзи на ладонь — в комнату хлынул туман и одна из стоящих на полу свечей тут же погасла.

Четыре цепкие руки схватились за створки сёдзи и рванули их в разные стороны. Кинтоки отпрянул, выхватил меч и ударил сквозь бумагу, не видя врага — туда, где должна была быть голова.

Она и вправду там оказалась — кончик меча наскочил на что-то твердое, раздался крик — но по удару, по ощущению, пришедшему в руку через клинок, Кинтоки уже понял, что зацепил гада лишь самым кончиком.

Садамицу оказался проворней, а его рука — верней: второй, державший сёдзи, кувыркнулся в сад с энгавы, прошитый стрелой.

— Назад, Кинтаро! — крикнул Урабэ. — Назад, стрелять мешаешь!

Кинтоки шатнулся назад — и чуть не наступил на веревку. Тут все четверо заметили то, чего не видели раньше: у самой веревки туман остановился.

— Они в белое одеты, — сообщил Кинтоки, отступив в сторону. — В тумане не видать.

— На звук я стрелять умею. Теперь на холод бы научиться, — фыркнул Садамицу.

— А поможет? — приподнял брови Урабэ. — Помнится, на проспекте Судзаку господин наш стрелял метко — но проку вышло немного.

С этими словами он выстрелил на шевеление какой-то тени в тумане — но либо тень была не той, что надо, либо ночная тварь успела увернуться: стрела загудела, впившись в дерево.

— Я вот думаю, — пробормотал Кинтоки, выставив меч перед собой и щурясь во внешнюю темноту, — а почему они не забрали господина вчера? Если сейчас готовы переть на лезвия и стрелы — то вчера-то им никто и не помешал бы…

— Правильно думаешь.

Тут им на некоторое время стало не до разговоров: нечисть бросилась в комнату, ломая сёдзи. И оказалась по меньшей мере наполовину живой. Во всяком случае, делимой, повреждаемой, а значит — смертной. Почему-то драться было совсем не страшно. Ну почти не страшно. Вполовину не так страшно, как ждать.

— Ба, да их всего трое! — воскликнул Кинтоки, когда твари отступили в туман.