Быть тварью

— Вы отправились одна, без теплых вещей, в демисезонном пальто в Аштангх? — спросил он.

— Уже весна, — сказала Джайя.

— Угу, — подтвердил Кхамбалия. Он снял с полки пару одеял и не очень ловко взял их в охапку.

— Можно, я посижу здесь? — спросила Джайя. — Я... боюсь туда идти.

— Ну что там страшного? Все спят. Впрочем, сидите, если боитесь. Только давайте я вас укутаю. Вам надо согреться. Вставайте.

Джайя послушно встала.

— У вас юбка в крови, — сказал Кхамбалия.

— Ну что поделать...

— Снимайте. Я выйду, а вы снимите юбку и завернитесь в одеяло, — он взялся было за дверную ручку и остановился.

— Слушайте, а вы не ранены? Вдруг не почувствовали в горячке.

— Я не ранена. Я на полу сидела.

Он вышел. Джайя поспешно стащила с себя верхнюю юбку и вторую юбку, на которой тоже обнаружилось кровавое мокрое пятно, обернула талию одеялом и поспешно плюхнулась на диванчик.

— Я всё... — доложила она.

Кхамбалия вошел и тут же наклонился, чтобы подоткнуть одеяло поплотнее под ноги. Разумеется, его рука тут же открыла позорную истину.

— Вы еще и без чулок! — обвиняюще воскликнул он.

— Я их на ночь сняла, — пролепетала Джайя, покраснев до самых кончиков ушей.

Кхамбалия унесся за ее чулками, Джайя чуть не побежала за ним прямо в одеяле, но он быстро вернулся.

— Они мокрые! — сердито сказал Кхамбалия.

«И драные», — могла бы добавить Джайя, но ей уже не было куда дальше краснеть.

— И башмаки у вас сырые! — продолжил логическую цепочку Кхамбалия. — Неудивительно, что вас трясет!

Он наклонился, выискивая что-то внизу шкафа, стукнул крышкой сундучка, потом показал Джаей шерстяные носки проводника:

— Я думаю, он не обидится.

Они чистые, но большие.

Не доверяя ей, он сам стащил с ее ног башмаки, надел носки, подкрутил низ одеяла. Во второе одеяло он замотал Джаю так, что наружу торчал только нос. И напоил чаем — снова обняв одной рукой, а второй поднося чашку ко рту. Чай был очень вкусный, Джайя никогда не пила такого чая. «Наверное, дорогой чай», — полусонно решила она. Гораздо лучше чая было то, что Кхамбалия никуда не ушел, а так и сидел, обнимая ее.

И у него можно было без зазрения совести воровать его тепло, чтобы разнежить и побаловать ту боль, что в ребрах, и ту боль, что в животе. Впрочем, совесть все-таки где-то далеко ворочалась: у Кхамбалии тоже была боль, она сидела в руке, и этой рукой он действовал не очень ловко. Когда-то у него неудачно срослась сломанная рука, там поселилась боль, озлилась, начала жрать что попало, скрючила пальцы.