Знамена из Пепла

— Аддо на хуз! Саракаш! Аддо на хуз![2]

Феранор отплёвывался и надсадно дышал, опираясь на бортик бассейна. Память упорно показывала картинку того самого утра, когда караван покидал кишлак. Чёрная, как уголёк девушка, с кучей тонких косичек, машет ему рукой.

«Может, вон та несчастная, пониже ниже ростом это она?»

Подумал и удивился. У него не было здесь ни друзей, ни знакомых, так почему же ему настолько не по себе?

***

— Господин, посмотрите на этих несчастных, да смилуется Алуит над их Душами! — казалось, во всей пустыне нет ничего, что способно поколебать спокойствие проводника.

— Взгляните на щёки. Видите покрытую высохшей коркой дорожку? Это всё, что осталось от глаз.

— Глаза могли выесть насекомые, — царевич тряхнул головой.— Или вырвали дикари. Ослеплённых женщин кинули сюда.

— Нет, господин. Они спрятались и умерли, обнимая друг друга. Разве вы видите на их телах раны? Их нет! Кто, кроме колдунов и злых духов может сделать такое?

Митр потёр подбородок.

Конь под ним, чуя мертвечину, встревожено всхрапывал и переступал ногами.

— Это не дикари и не грабители, агыз,— повторил пустынник упрямо.— Я уже видел подобное. Один мой друг, который тоже это видел, рассказал, что слышал от своего отца, а тот от деда своего друга, что когда Саракашу нужны новые рабы, он выпускает к нам своих слуг. Они подстерегают путников и караваны и через глаза вырывают Души из тел. Они уносят мёртвых с собой чтобы превратить в зайданов.

Пусть покарает меня Аллуит, если я лгу! Дальше этой дорогой идти нельзя. Беда будет.

Митр выпрямился, поджал губы, положил руку на плеть.

— Повелитель Судеб неспроста соединил наши дороги с чёрными тропами Саракаша,— продолжал хаммадиец, глядя на царевича снизу вверх.— Всевышний остерегает нас. Нельзя возвращаться этой дорогой! Где Саракаш там и Гюлим, а где Гюлим там и Минра, и Анахатт и другие дэвы, да будут прокляты Алуитом их имена!

Он говорил, не замечая ни опасно сузившихся глаз царевича, ни багровеющего лица, ни хищно раздувающихся ноздрей.

— Нагрузим одного из верблюдов золотом и прогоним в пустыню. Он отвлечёт дэвов и они не заметят, какой дорогой мы пойдём! Иначе нельзя, господин. Беда настигнет нас хоть в объятиях жены, хоть на пороге бетеля…

Он вскрикнул, обожженный кнутом.

— Трусливый шакал! Вшивый курдюк! — рявкнул царевич, замахиваясь снова.