Знамена из Пепла

Какое-то время идиллию мелодичного журчания воды нарушал только сверлящий голос Сандара.

— Отлично! Если уважение к послу Алтаниэль для вас ничего не значит, то я откланиваюсь! Сей же час я вместе с дарами вернусь в порт и сяду на корабли.

Оба советника разом шагнули к Сандару, что-то быстро ему зашептали.

— А ведь ему не дадут это сделать,— зашептал Агаолайт.— Наш соломенный посол может сколь угодно угрожать. Если придётся, эти двое треснут ему по голове, заткнут рот и поведут к шаху под руки, разутым и согнутым! Хотел бы я знать, что храниться в тех письмах.

Может там брачное предложение?

Феранор скривился, отвернул голову и попытался украдкой сплюнуть, но только измазал слюной подбородок.

— Понимаю, абсурд,— продолжал размышлять Агаолайт.— Но там должно быть что-то значимое. Такое, что не доверишь простым гонцам. Может, военный союз? Кьялин![4] Я готов дать себя высечь, лишь бы заглянуть в те письма одним глазком!

— Военный союз? Это с атраванскими пиратами-то?

— А хоть бы и с ними.

Слышали, что происходит в Турл-Титле?

Феранор не ответил, потому что из дворца появились слуги. Прямо на пороге расстелили пышный ковёр, установили белый резной трон. Заиграла флейта. Шахский глашатай голосом переводчика сообщил:

— Сегодня во дворце слишком душно. Сын Луны и Неба, Повелитель Атравана изволит принять нас здесь.

После чего на небольшой террасе над входом во дворец возникло несколько юных бединок, в национальных нарядах — то есть с абсолютно голой грудью. Они устроили целый дождь из лепестков роз, щедро разбрасывая их из корзин.

— Уступили? Они уступили! — не верил Агаолайт. — Неужели всё ради подарков?

Феранор подумал, что следовало бы сказать об уважении к самому себе, без которого невозможно требовать его от других. Но он промолчал. Он не понимал своего знаменосца. Вроде старый и опытный, но ведёт себя совсем не как ветеран. Почему так?

И разве проблема в одном Агаолайте? Там, на порубежье, он чувствовал настроение своей сотни. Она была частью его.

Говоря о ней, он всегда говорил «я» и это было не бахвальство, а его честь, совесть, силы. А здесь всё иначе. Между ним и солдатами воздвигается незримый барьер, крепчающий с каждой минутой.

«Это моя вина, — думал он. — Целый месяц я не занимался солдатами, страдая морской болезнью. Вот они и разболтались».

Он должен дать почувствовать своей сотне, что такое рука командира. И даст. Сегодня же.

А розовые лепестки плавно кружились в воздухе.