Я не местный. Книга первая. Плач младенца

Да и хрен, с этой работой, где о тебя ноги вытирают, да вдобавок еще и внутренне мараться потребно, найду другую, вон хоть дворником.

Да и совесть с наживой никак не стыкуется, вон Иуда за деньги продал Христа, за тридцать сребреников. А потом повесился. Ибо страсть, погубив человека, его бросает.

Деньги то, как оказывается, полученные путем наживы и стяжательства, являются просто заманухой, они некое магическое средство застилающие умное Око души.

Предлагающие ей наиболее универсальный ключ к сокровищам мира, к сладостям Мига-Момента, и таким образом подводящие к раю пропасти, куда ослепленный страстью наживы человек срывается.

Страсть сребролюбия — один из видов власти Момента над человеком, то есть человек повелся на сиюминутную выгоду, и проиграл свою жизнь, которую ни за какие деньги не купишь. Вот так и получается, что в итоге тот же Иуда свою собственную жизнь продал за тридцать сребреников.

Так и те менеджеры, благо, что живы, но все едино калеки, на голову, в эту систему с мамоной во главе, только влезь, а вот выйти оттуда уже хренушки, и захочешь, да не сможешь, это как алкоголизм или наркомания, так и будет пилить, и тырить бабло, по жизни, пока самого, эта система не раздавит, или физически, или морально.

Только успел о сем деле размыслить Иван, как его мысли неожиданно прервал чей-то вопрос.

— не помешаю молодой человек?

Перед ним стоял, благообразный старичок. Иван ничего не отвечая на заданный вопрос, только кивнул головой. Старичок восприняв его кивок за одобрение присел рядом на лавку.

По началу он то же стал наблюдать за происходящим, внимательно вглядываясь в окружающее, но через не продолжительное время, неожиданно вдруг спросил.

— а что это вы, молодой человек, не радуетесь жизни, и даже как-то мрачно смотрите на все это веселье.

Иван по началу и не отреагировал, окинул взглядом соседа, и вдруг грубо ответил, сам того не желая.

— не вижу повода для веселья, вы сами понимаете, что люди празднуют?

Старичок даже крякнул, не сколько удивившись вопросу, сколько от резко-грубой интонации заданного вопроса, и слегка помедлив, не отвечая на вопрос, сказал.

— я вижу у вас какие-то неприятности, извините ежели обидел чем.

Иван сам опешив, от своей воинственной горячности, и уже более миролюбивым тоном ответил.

— да нет, что вы, не стоит извиняться, это вы меня простите, за грубость, просто я не понимаю, что собственно люди празднуют, да и вообще не нравится мне это все.