Полнолуние

Мрак смерти неохотно отпускал жреца из цепких объятий и, прислушиваясь к происходящему, доносящемуся до него словно издалека, он видел лишь тьму перед глазами, что таяла медленно, так же как ночь неохотно уступает место дню. 

    Но вот синева неба над ним навалилась мощью своей бездонной пустоты; отшельник всё ещё не мог пошевелиться, не зная, жив он или мёртв. Юноша слышал отстранённо голоса переговаривавшихся мужчин и стоны женщины и воспоминания, стёртые внезапной смертью появлялись вновь и он, вернув, наконец, способность двигаться, перевернулся на живот, уже зная, что будет дальше.

 

    Лошадь убитого им громилы паслась невдалеке. Пока оставшиеся Вольные Стрелки связывали Сандру, прижав к земле голову срезанной рогатиной, Бернард, на которого никто не обратил внимания подошёл к щиплющему траву животному, с фырканьем попятившегося от него и, взяв под уздцы, снял притороченный к седлу лук и колчан с остатком стрел. Его заметили. Видимо наёмники почти привыкли к тому, что смерть ведёт себя странно в этом месте, по крайней мере, они не бросились прочь, как в первый раз.

Запрыгнув в седло один из них, по виду обычный бродяга, что слоняются у городского рынка в Менные дни, уже мчался к юноше, выхватив из ножен меч.

    Расстояние стремительно сокращалось, ощущая слабость и нервную дрожь в руках, мальчишка натягивал тетиву, не думая о том, что придётся убить человека, что раньше он не держал в руках оружия и когда до всадника остались считанные ярды выстрелил.

Удар на встречу с близкого расстояния вышел чудовищной силы. Попав в раскрытый в крике рот стрела, пробив затылок, вошла по оперение, выбив всадника из седла. Но это уже не заботило Бернарда, зарядив лук, он целился в мчавшегося на него толстяка, что прятался за шеей лошади. Воскресший жрец выстрелил в грудь кобыле, и успевшее набрать ход животное пало, скользя по инерции на влажной траве. Оглушённый наёмник лежал, тяжело дыша; железный шлем слетел с головы, а одна нога его была, похоже, сломана, неестественно выгнувшись в лодыжке.  

    Отшельник приближался, натягивая тетиву и увидев его глаза, словно затянутые пеленой безумия, толстяк пополз от него, мямля трясущимися губами: – Не надо… Не надо…

    Промазать с такого расстояния было нельзя, коротко пропев, стрела вонзилась в солнечное сплетение, жизнь покидала беднягу неохотно и, прекращая муки, юноша добил его последней стрелой.