Первое копьё: Алтарь Убиев

Немного там было для измерения: четыре локтя костей, кое-как прикрытых жалкой плотью и бледной кожей, шерстяная туника да рабочая хламида, заляпанная краской и окончательно потерявшая свой первоначальный цвет.

— Зачем ты его тут привечаешь?

Стефан пожал плечами.

— Он сын Цезаря Германика. Он ходит спокойно по всему городу, это поднимает боевой дух. Нельзя так просто взять и выставить его.

— Ты говоришь с ним. А он слушает и делает выводы.

— Я рассказываю ему иудейские сказки. Дети любят сказки.

— Как ты сам заметил, он сын Цезаря Германика и не по годам умен. Зачем ты ляпнул, что цари завидуют героям?

— Потому что так оно и есть.

Ригиду захотелось его ударить. Влепить кулаком прямо между этих убийственно честных синих глаз.

— Объясни мне, Стефан, как такой умный парень может быть таким идиотом? Ты понимаешь, какие разговоры идут у него в доме?

— Откуда мне знать, о чем говорят в доме Агриппины? Я туда не вхож. В отличие от моего господина.

Нет, подумал Ригид, однажды я его точно тресну.

— Сколько раз я тебе говорил не брать со мной этот тон?

— Ты мой патрон. Я твой клиент. Какой тон мне брать?

Чтобы занять чем-нибудь руки, Ригид взял с ящика кувшин и хлебнул оттуда. Сморщился, сплюнул в жаровню. В кувшине оказалось не разбавленное вино, а местное пойло, которое легионеры даже наименованием не удостоили, а так и называли: пойло, бирра.

— Будь ты неладен, как ты пьешь эту дрянь? Я что, мало плачу тебе? Не можешь купить вино?

— От вина, даже разбавленного, рука и глаз приходят в расстройство.

— Вот теперь я верю, что ты стоик, — Ригид усмехнулся. — Или даже киник.

— Для киника я слишком начитан и привержен к искусству. А для стоика недостаточно бесстрастен.

— Вот-вот, кстати о бесстрастии. Стефан, прошу, следи за языком в присутствии Калигулы. Он сын Германика, в его жилах течет кровь Юлиев, однажды он станет принцепсом…

…Если раньше его не убьют…

— Для меня он просто маленький мальчик, которого дед и прабабка ненавидят за успехи его отца, а народ любит за то же самое.

Ригид сгреб в кулаки тунику на груди Стефана, протащил его через открытую часть базилики и прижал к колонне напротив изображения Минервы, так, чтобы их не видели от двери.

— Или ты сам закроешь рот, или его закрою я, пока не закрыл кто-то другой.