Первое копьё: Алтарь Убиев

Они взяли на северо-восток, и какое-то время спустя, ближе к закату, вышли к верховьям Лупия, где он принимал в себя бесчисленные реки и ручейки, но все эти реки и руейки Стефан оставил за кормой, и вывел корабль к холму, разделявшему речонку на два рукава, один из которых питал Лупий, а второй — Амасу.

На этом холме стояло обнесенное частоколом селение. Не так давно стояло. Дня два назад.

Угли, оставшиеся от частокола, уже успели остыть, но от некоторых развалин еще поднимался дымок: груды обгоревших бревен где-то там, внутри, еще тлели.

Беспорядочно разбросанные по улицам, чуть припорошенные снегом темные груды тряпья могли быть только трупами.

— Не сажай корабль, держи на воздухе, — тихо сказал Стефан Ригиду. — Габо, остаешься на судне, помогаешь поддерживать котел. Остальные — надевайте доспех и будьте во всеоружии. Высаживаемся.

Мертвая деревня

В деревне стояла мертвая тишина. Мертвая буквально: даже скотину здесь перебили беспощадно. Трупы местами лежали так тесно, что невозможно было пройти, ни на кого не наступив, поэтому Стефан делал длинные прыжки, опираясь на копье, а остальные обходили.

Следов не было видно: снегопад засыпал все. 

— Странно, — наконец нарушил тишину Иаков Малый. — Какой смысл вытаскивать трупы, а потом поджигать дома? 

Стефан покосился на него и открыл было рот, чтобы спросить — а какой смысл вообще резать людей как скот, и скот тоже резать? Потом обернулся на Брахоса. Потом обвел взглядом остальных.

И закрыл рот.

Осознание незримой стены, отделяющей его от его людей, было внезапным и острым.

Он спас Алтарь Убиев от участи этой деревни, он совершил и другой подвиг, отправившись в сердце вражеской страны, и вывел оттуда больше сотни человек, уничтожив по ходу дела флот Кузнеца; он носил звание центуриона — и все же, в отличие от них, он ни единого дня не был солдатом. Он жил с солдатами рядом, был поверенным их тайн и семейных дел, писал им письма и делал надписи на надгробиях, но никогда не переживал того, что переживали они: повседневной готовности к смерти, далеко не всегда славной и в бою — гораздо чаще нелепой и страшной.

Это не имело ничего общего с отвагой, хотя и существовало рядом с ней. Это была покорность почти рабская или животная, которая ставила человека куда-то за пределы обычного существования, и при этом странным образом возвышала его чуть ли не до полубога. Стефану был знаком боевой азарт, головокружительный восторг игрока, поставившего на кон все и сразу.