Проклятие Прометея. Книга первая. Ахиллес, сын Пелея. Два в одном

Он же – сон, его с открытыми глазами несподручно смотреть – это он так, для красного словца произнёс, насчёт "открой глаза". У страха глаза велики, особенно, когда закрыты.

- Боги решили даровать победу ахейцам. Нынче же овладеешь ты крепкостенною Троей! А возомнивший о себе невесть что мальчишка Пелеид – зачем он тебе? Без него справишься – и вся слава тебе достанется. И трофеи – всё тебе.

И пропал.

И сон пропал, и страх пропал. Открыл Агамемнон Атрид глаза, вскочил – сейчас побежит овладевать крепкостенной. Вот так и побежит овладевать, как встал – нагишом, с вздыбившимся от возбуждения… Тьфу!

В общем, и нам с Лаэртидом пора пропадать.

А то Атрид как овладеет под горячую руку, или что там у него...

- Ну? Что? – допытывается по дороге итакиец.

- Сон был Атриду. Нынче же он овладеет Троей.

Почесал в затылке Лаэртид, мысль поумнее вылавливая, задумался, какими бы словами многомудрыми свою мысль выразить. Нашёл, кажется.

- Нет, - говорит. - Не овладеет.

- Почему? – спрашиваю.

- Сон – это ещё не сонм, - выдаёт он свою многомудрость за высшую истину.

И подмигивает мне хитро. – Вот когда они все соберутся – тогда и возьмём Трою. А Атрид глупец – не может он никак понять, что не с Троей эта война.

Атрид не понимает. А мы? Я начинаю сомневаться, я начинаю бояться, я начинаю…

- Ты это кончай, Пелеид, - сразу суровеет голос итакийца.

И глаза – цепкие, всевидящие. Стрелок, лучник. На звук стреляет, на нюх, на взгляд – на чужой.

И видят его глаза мой страх, отслеживают как Артемиду-лучницу в тот памятный день.

И – чудится мне? – натянуты луки. Лук в руках моего страха и лук в руках моего друга. И две стрелы – одновременно. Как тогда. А потом я бросаюсь навстречу своему страху – и побеждаю…

Спасибо тебе, Одиссей Лаэртид.

А он без обычной своей лукавой-луковой улыбки говорит:

- Никто не может удержать тебя, Пелеид. Никто. Но ты сам – должен. Удержи себя. Недолго уже – пусть они только придут.

- Весь сонм?

- Весь сонм. Они ведь тебя боятся, Ахилл, сын Фетиды.

И тогда я решаю, что не буду себя держать.

Просто не смогу – потому что никто не сможет. Просто на время я пойду в другую сторону.

На время.

Не переступлю – наступлю.

- Я не приму участия в сегодняшней битве, - говорю я багровеющему востоку, прячущемуся за стенами Трои. Я знаю, что закат в море за нашим лагерем будет не менее кровав – но не приму участия в сегодняшней битве. Чтобы не пришлось держать себя…

- А это правильно, - ухмыляется опять Одиссей, зля своей улыбочкой богов и людей.