Гуннхильд

Харальд опёрся на загривок Рагнара — едва-едва не завалившись — и хлопнул Торвальда по плечу.

— Сложи песню… А то не буду считать тебя братом.

— Сложу, Харальд.

* * *

Насчёт песни Торвальд подумает. Очень хорошо подумает.

Трудно заступать на подъём к вершине, где бьёт источник мёда Одина, с грузом воспоминаний и не утихшей боли. Собьёшься, размотаешь в песне не ту ниточку — и слушатели получат превратное представление об Ингваре. А Ингвар тоже жил в нашем мире, страдал, чувствовал, и таким вот его следует сохранить… Отложи песню, Торвальд, ближе к старости.

В старости суетные осадки улягутся на дно, успокоившись и окаменев. Главное, доживи и не забудь важное.

«Постарайся, Торвальд, ведь ты пообещал, — велит Торвальду воображаемый Харальд. — Главное, ты лгать не будешь. Пока что радуйся настоящему, а настоящее у тебя — это мой пир. И два переругивающихся соседа».

Это правда. Справа гудит, как из большой бочки, Рагнар, напротив скрипит Кнуд — будто колесо телеги, которая везёт бочку.

Они спорят, какая из звёзд в осеннее равноденствие самая западная. И что по осенним звёздам показывали карты Ингвара, как опять же мёд Одина, волшебные и бездонные по запасу знаний… Судя по всему, говорят об одной и той же звезде. Они знают это и без Торвальда, но каждый в пьяном упрямстве гнёт своё. Торвальд пусть спокойно ест, его участие им не требуется.

Свейн хочет о чём-то его спросить. Моргает и собирает мысли, рассыпающиеся у Свейна даже без выпивки. После каждой кружки Свейновы глаза всё больше превращаются в пузыри — единственное воздействие на него Харальдовых бочонков.

Свейн ровесник Кнуда, но его волосы по-детски густы и белобрысы. Была ли в них седина, или Свейн с лёгкостью проходил через невзгоды — Торвальд о жизни с ним не беседовал и по-настоящему не знал.

— А ты видел Одина? — спрашивает наконец-то желаемое Свейн.

Спрашивает тихо, чтоб слышал только Торвальд, и изо рта его выплывает облако пивного запаха. На такое умилительное, достойное ребёнка простодушие невозможно не улыбнуться.

Но всё всегда сводится к одному из его прозвищ. Малость оскорбительному и обидному… Меченный-Одином. А он не скот, чтобы его метили.

Однако вопрос Свейна влетает в одно ухо и вылетает из другого, перепалка Рагнара и Кнуда становится далёким гулом Ясеня-Всех-Миров. Колени разгибались, поднимая Торвальда с лавки, и взгляд его ни за какие блага бы не оторвался от на миг померкшего дверного проёма.

С улицы на пир входила Сигрид.