Гуннхильд

Священник был чистокровным уроженцем тамошних зелёных холмов, что было тоже неудивительно для баек. Однажды этот святой отец так яростно разошёлся в проповеди, что юный служка выронил чашу из вспотевших рук. Согласно звучавшему святому слову он был обязан их тотчас отрубить. Он нагнулся за чашей и за занавесью…

Торвальд давился от смеха.

— Догадываюсь, кого и в каком виде он увидел. Святого отца побили?

— Ну, раз уж спрашиваешь, лишить святого отца святого орудия не успели. Прежде чем сопляк сообразил, что надо кому-нибудь рассказать, прежде чем оскорблённый муж взял вилы, святой со всеми распрощался.

Прихожанки горько плакали, уверяя, что без его наставлений потеряются в грехе безвозвратно.

— Кто б сомневался. Если их праведность держалась одними его заботами.

— Святой напоследок не растерялся. На прощании вытолкнул вперёд служку — мол, как достойнейшего преемника. Бедный мальчик упал в обморок, а на его лице остался шторм из самых разных чувств. «Любите ближнего своего», — сказал святой отец и пошёл дальше… Нет, следующей же осенью уйду в проповедники!

— И меня не забудь.

Буду твоим служкой…

Харальд молча пил и ел. По-прежнему не веселился. Только перебросился с Сигрид и Трюггви парой слов.

Трюггви оживлённо болтал, не закрывая рта ни на миг. С Рагнаром, с Торвальдом, со Свейном, с Кнудом. И с кружившимися у столов служанками особливей всего.

Сигрид будто набрала в рот воды и застыла на своём резном стуле. В ней ничего не менялось, смотреть на неё было скучно.

Да и некогда — Рагнар сыпал и сыпал новыми рассказами.

Когда Харальд поднялся и расставил ноги на ширину плеч, Торвальд мигом забыл про всё… Харальд собирался говорить о нём.

Харальд кивнул подбородком на свою чашу. Она тут же исчезла со стола.

Пока вытаскивали новую бочку, пока Горм размешивал и отчерпывал пиво, Харальд мелкими рывками одёргивал рубаху. Наконец, ему вернули наполненную чашу.

Разговоры за столами и среди слуг затихали, все поворачивались к пившему Харальду.

Пил он долго; и пока чаша не вернулась пустая на стол, все следили за его скачущим кадыком.

Торвальд в своём подозрении оказался прав.

— Это я, Торвальд, пил за тебя, — растерев пену по усам, сказал Харальд. — Твоё чутьё в наших походах задержало отправление в Золотой-Чертог многим воинам. Каждому из нас, сказать по правде. Ты друг конунгов всего нашего побережья. Мало кто этим похвастается, да, Кнуд?

— А то! — Кнуд тут рыгнул.