Гуннхильд

Сейчас развернёмся да побредём назад».

Солнце выглянуло из-за облака, словно окликая их. Сегодняшним вечером оно пылало в тесной малиновой оправе, оживляя белый цвет лица Харальда и сияя чищеной медью в его волосах… Удивительно как меняется человек, когда на него светит вечернее солнце.

— Ты помнишь последний поход Ингвара? — с наслаждением жмурясь, спросил Харальд. — Помнишь?

— Помню, — Торвальд кивнул. — Ты был там. И я. Все помнят.

— Почему же ты… — задохнулся Харальд.

Он тяжело закашлялся. А откашлявшись и утерев слюну, не стал продолжать.

— Я ничего не видел, Харальд.

Харальд испугался, потому что не заметил, как Торвальд появился перед ним, лицом к лицу. С Харальдом, тёртым, хитрым и жестоким воином, это случалось редко.

— Не показали, — сказал Торвальд. — Эй-ка, Тове, смотри, как умрёт Ингвар… Такого не было. А было бы — я бы смотреть не стал. Пошёл бы, подобрал прутик поострее и выковырял бы вдобавок здоровый глаз. Чтобы и в полумирье, и в нашем мире настала одинаково кромешная ночь, и меня не тревожили.

— Да, — боясь глядеть на Торвальда, кивал Харальд, — да.

— Я иногда вижу Хель, — Торвальд говорил страшные вещи как будто что-то об умиротворяющей погоде вокруг. — Говорю тебе как существо, связанное с тем миром — не суйся туда. Потому что на все твои вопросы оттуда обязательно отвечают полнее, чем тебе требуется. По крайней мере, твоему рассудку… Держи перед глазами Ингвара. Как плыл он прочь от сверкающего острова, чтобы спокойно дожить до часа отмеренного.

* * *

— Как весел пир у конунга Харальда!

К столам поворачивается крепыш, заросший светло-жёлтыми кудряшками до самых бровей.

То ловкач-кувыркач, как называет людей весёлого дела Кнуд. Его с собратьями по умению пригласили из посёлка. Ловкач орёт, не щадя глотку:

— Вернулся он на зимовку в родную усадьбу! Богатую, щедрую для друзей конунга! Мало кого пригласил он, сидят самые верные! И не пустеют у них рога и чаши — льётся туда вино и пиво!..

В бедную голову Торвальда как раз накатывает тёплая винная дрёма.

Воспоминания о родной деревушке, налетевшие после прогулки и тогдашнего разговора, то всплывают живыми мальками, то оседают обратно. Что-то тревожное — к чему эти воспоминания появились? — висит в дрёме неприятным грузом, не собираясь исчезать.

Рагнар багровеет похлеще сегодняшнего солнца. Свистяще смеясь, он рассказывает на ухо Торвальду об одном священнике с Эйре. Из пугающих божественной карой даже тех, кто помочился на соседов забор. Это для рассказа важно.