Гуннхильд

Жизнь, которой он живёт после смерти.

Харальд обошёл очередного тролля, и у глаз его появились весёлые морщинки.

— Не зря я тебя выдернул грязь месить, — улыбнулся Харальд. — Ты будто думаешь мои же мысли.

Торвальд вскинул брови — и целую, и не росшую:

— А вдруг вправду думаю?

— Тогда, — Сип Харальда стал медленным, мягким и даже смущённым. — Согласишься, что… Что посмертную жизнь человек может получить по-всякому?

— Или не получить. Кто знает?

Торвальд осёкся. Он явственно услышал ответ Харальда:

«Как кто?..

Но Харальд, поглаживая нагретый солнцем бок отца-тролля, говорил другое, продолжая незаконченную мысль.

— …Какой-нибудь разбойник прославится, потому что пробежит без головы вдоль ряда подельников.

— Как звали-то того разбойника? — оживился Торвальд, — Я слышал уже песен пять с этим исходом и, клянусь, на драккар скоплю, если мне будут давать по монете за каждого нового безголового.

— А сколько песен ты слышал о конунгах, которые перед смертью наступали на конский череп?

Торвальд, улыбнувшись, поднял указательный палец.

— Все знают имя того конунга.

— Да, — вздохнул Харальд и крякнул, — вот как бывает. Кому-то в последние удары сердца везёт больше, чем за целую жизнь, а кто-то позорится. Несмотря на все собранные земли на востоке.

«Вот мы и в опасной близости от волнующего тебя, Харальд. Как ловко щёлкаешь ты словами. Как палочками в шёлковых нитках… Шёл бы ты к Фригг в вышивальщицы. Они с Одином поссорятся из-за твоих умений».

— Рыжий Волк хочет, чтобы и про него пели песни?

— Кто не хочет, — Коротко ответив, Харальд отвернулся к заходившему солнцу.

Над его головой, высвободившись из кос, танцевали длинные пряди. Ветер то сдувал их на круглый выпуклый лоб, то убирал назад.

Торвальду тоже было нечего добавить.

— Я тебя спрашивал в шутку, — продумывая каждое слово, заговорил Харальд, — но отвечай серьёзно. Это правда, что ты видишь судьбы?

Он продолжал стоять лицом к солнцу и спиной к Торвальду. Наверняка после своего вопроса он представил, что в лопатки ему смотрят не один, а два глаза.

Но проверить, выздоровел ли слепой глаз Торвальда, было выше всех его сил… Потому что Харальд боялся. Как боялся Провидца первые годы знакомства.

— Правда, — признал Торвальд.

Он снова запрыгнул на каменную гряду, выйдя из высокой мокрой травы.

Харальд нерешительно рассмеялся:

— Как-нибудь… Скажешь мою?

Улыбки Харальда всегда были некрасивыми, но эта вышла вполне приятной и застенчивой.

«Что ж, вот и пришли к тому, к чему шли.