Гуннхильд

А мои байки про его дурь — это такая пыль… Ты слышал же, что он делал, когда корабли затирал лёд. Веду ли я себя также? Иногда да, — Харальд болезненно поморщился. — Но где-то совершаю глупые ошибки, и почём зря гибнут люди.

— Каждый из нас, Харальд, ошибается.

Торвальд, приобняв Харальда, похлопал его по плечу:

— Ты ошибался в отце. И я в своих делах. Бешеный с великими конунгами тоже были людьми. Думаешь, они не ошибались? — Торвальд заглянул Харальду в лицо. — Бешеный-то не ошибался?

— Ха! — фыркнул Харальд.

— Их ошибки тоже часть нашей памяти о них. И то, как ты расцениваешь их ошибки, какие уроки извлекаешь, рассказывает о тебе как о конунге.

В отличие от беседы про посвящения, сейчас из Харальдовой души рвались откровения. Да, он бегал взглядом мимо Торвальда, но не мялся.

— Я всегда после шуток о Бешеном клянусь завязать язык и узел прибить на свинарник. Только Кнуду нравится смеяться над одним и тем же по десятому разу. А у меня внутри оседает что-то горькое. Обидки следует оставлять Гусыне — ей они простительны, но не конунгу… Великий человек со временем представляется более великим, особенно, если его сменяют крысы и крысоеды.

— Тебя послушать, так однажды великий Бешеный станет ровней Асам, — усмехнулся Торвальд. — Будет с ними в Чертоге-Ста-Дверей сидр из золотых яблок распивать.

— Пьянство в его случае даже после смерти не сильно удивляет.

— Вот видишь? Он пока что обычный человек в нашей памяти. Не герой из песни. И нет ничего в нём удивительного. Всего лишь обычный, хотя и отчаянно-храбрый человек.

— Мне ли не знать, каким он был человеком.

На их пути выросла целая глыба, настоящая матушка-троллиха. Обходя её, Харальд сказал:

— Один, говорят, тоже был таким, как мы.

— Да, — подтвердил Торвальд, — говорят.

— Как ты или я, он пил-ел, любил женщин и, в конце концов, умер. Древний вождь, но, как и мы, смертный. Асы, эйнхерии и его прочие дети были воинами его племени. Про них сложили песни за заслуги, забывшиеся к часу рождения наших прадедов.

Обычный смертный мужчина, пусть и Отец-Народа, слился с божественным Всеотцом, чьё подлинное имя стёрлось, и старые песни о котором ушли. Но появились новые, о Всеотце, Отце-Народов. И ни капли лжи в них не было. Язык не поворачивается сказать такое… Если не ложь, то что это? Как считаешь?

Торвальд подумал, похлопав зелёно-коричневый, приятный на ощупь бок камня. Пожал плечами.

— Считаю, — ответил он, — что иная жизнь, которую заслужил и получает человек.