Гуннхильд

— Раньше вот, — сказал он, — к охоте готовились за пару лун. Шла она несколько дней и ночей. Оружие и кольчуги чистили песком на кромке прибоя — чтобы, по песне, ни в воде, ни на суше. Коней гоняли до последней капли пены, и бегали во всём самом тяжёлом, от сапог до аж даже рукавиц!

— И далеко не по таким скатёркам, — Торвальд обвёл кулаком пустошь и камни, — где можно разве что разбить нос с коленкой.

— Ну, — усмехнувшись, пожал под плащом плечами Харальд, — ногу можно сломать и у крыльца. На свежей росе, на зелёной траве.

Торвальд рассмеялся, поняв намёк. Разумеется, на Кнуда…

Они рассекали мокрую от вечернего тумана траву, штаны обоих взмокли по середину бедра и облепились трухой.

Торвальд догадывался, к чему настроен повернуть беседу Харальд, поначалу оказавшуюся неприятно колющей. Торвальд мог не поддаваться, но его терзало любопытство, чем Харальд оправдывает своё желание, подбираясь к нему с каждым словом всё ближе и ближе…

— Люди мельчают, — Харальд улыбнулся с той же мучительной горечью.

— Да, Торвальд. Я успел вдохнуть воздух старого времени. Я вижу, как обмельчали нынешние ярлы и конунги. Мясо тогда было жирнее и вино не чета моему, на посвящения спускались боги, а под парусами ходили люди, за чей стол даже наш Ингвар постеснялся бы притулиться. Чего уж говорить про меня.

Погасив улыбку, Харальд погладил скулы большим и указательным пальцами.

«Кому ещё он бы это сказал? — гладя встречную траву по верхушкам, подумал Торвальд. — Рагнару? Да, и чуть больше, ведь тот знает о Харальде больше.

Олаву, будь тот жив… За что ты, Харальд, винишь себя? За что осудили бы тебя люди из правильного и справедливого по твоему мнению старого времени?»

— Бешеный при всей моей ненависти к нему, оправданной и неоправданной, был славным конунгом. Из тех, настоящих, о ком я говорил на пиру. Он, конечно, имел вздорный норов, но в воспоминаниях людей, которые ходили с ним, остался истинный, настоящий конунг… И Рыжему Волку до него далеко, сколько бы я ни скрипел зубами от злобы.

Думаю, это правда, что неблагодарность сыновья идёт с начала миров, когда Имира прикончили отпрыски. Мне в знак почтения остаётся только поступать по его образцу. Беречь всех вокруг, вколачивать мозги на место — кому пинками, кому тумаками — и сохранять трезвый разум в бурю, в стычках. Себе и людям.

— Даже, — Торвальд откашлялся, — ценой вынужденных потерь. Оставшимся на урок, как говаривал отец Ингвара.

— Вроде того.