Гуннхильд

На последнем слове мука как по волшебству исчезла из глаз Трюггви. Вместо неё серыми солнечными лучиками засверкали вопросы.

— А-а… — протянул Трюггви. — Какой он?

Горм сделал нарочито-непонимающий вид.

— Какой он, мой отец?

Горм заложил руки за спину. Его худое лицо, с широкими, сильно впавшими скулами, сморщилось.

— Пусть Премудрый и Жители-Небесной-Деревни хранят ему жизнь, чтобы вы встретились однажды. Он похож на огонь, который клокочет под горами. Твоя мать, напротив, была равнинной рекою. Ты очень на неё похож… У тебя её доброе лицо и её душа.

Но иногда в тебе загорается и подземный огонь. Как сегодня, да?

Налетели давящие на сердце и на глаза воспоминания.

Трюггви воспоминал длинные волосы, белей, ласковей и блестящей его вихров. Негромкий, задавленный навсегда в груди голос и огромные глаза на исхудавшем за долгую зиму лице. Вспоминал и видел, как горит лучина в их с мамой углу, как покрасневшие мамины руки поправляют на нём старое овчинное одеяло.

Никакая она не река, а валун, земля и цветы в лесу.

И колыбельная, что всегда приходит, когда засыпаешь.

Мама пела колыбельные без слов, чтобы во снах Трюггви волновалось море, плыли корабли с драконами на носах, под парусами с соколом. Отец стоял на палубе одного из них…

Горм понял, о чём думает Трюггви. О более мрачном, нежели опрокинутая бадья с молоком. Будет молчать и думать дальше — снова надолго закроется.

— А у Гуннхильд попроси прощения и подари чего-нибудь. У неё и без тебя мало радости. Она ведь носила летом тебе поесть.

Вырывалась, когда могла. И молоко, которое ты разлил, твою совесть больше тревожить не будет. Её все обижают, хоть она и дочь хозяев. Но ничего, скоро зима, приедет Олав-конунг — присмиреют.

— Хорошо… Коров загнали?

— Загнали, — Горм заулыбался. — Я загнал. Куда б они делись. А да, будут спрашивать, высек ли я тебя, говори, что высек. Попросят показать спину, вот тут упрямься, как умеешь. Вволю и досыта.

Трюггви покивал:

— Не покажу.

— Это хозяйка велела тебя высечь, но я решил посвоевольничать, — Горм, нахмурившись, покачал головой.

— Она жестоко накричала на Гуннхильд из-за молока.

В чёрном тяжёлом пепле вины Трюггви тлеющим угольком расцвела радость.

Неужели?.. О нём думала прекрасная Сигрид! Золотоволосую голову пусть и жалкий миг, но занимала мысль о нём, о Трюггви…

— Я стану конунгом и заберу отсюда тебя и Гуннхильд, — сказал Трюггви. Сказал без клятв, поскольку это его дело, и боги здесь ни при чём.