Гуннхильд

Просто устыдившись недостойных мыслей о хозяйке, он стал думать о достойном, как подобает мужчине… Он думал о будущем. О возможной жизни вне Гнезда. О море и про песни о нём.

Трюггви повернулся к Горму — мол, одобряешь мою мечту?

Но Горм шёл и молчал.

Молчание было сильнее любого из ответов. Взрослые молчат, когда ребёнок осознаёт нечто важное, а затем говорит слова, к которым нечего добавить. Взрослые ещё молчат потому, что им всё видится чуть иначе. Ведь взрослый выше ребёнка и видит чуть дальше.

Горм усмехнулся.

И обнял Трюггви за плечи, которые, как мелькнуло у Горма в голове, скоро обрастут мускулами. Парень сложен на редкость ладно.

Лес редеет, где-то по ровному каменистому ложу журчит ручей. С каждым кустом, с каждым стволом, уплывающими за спины Трюггви и Горма, всё резче и резче проступает складка между светлыми бровями будущего конунга.

Трюггви нервно повёл плечами. Стянув куртку, вернул её Горму… Потому что впереди сквозь кусты уже проглядываются серые стены усадьбы на зелёном холме.

Осень кончится, неожиданно вернётся отец Трюггви, и жизнь мальчика-пастуха изменится.

* * *

Трюггви, глядя на всех, улыбался, белозубо и с ямочками на щеках. Зубы были круглые, красивые, как жемчуг.

— Помню. Вы знаете, как я жил до плавания на Сером… Тогда под песню я думал о своей внезапно переменившейся жизни. О знаках, снах, случайных разговорах и клятвах, которые её определили. А чтобы наш Кнуд не заснул, признаюсь, что мальчик думал и о клятве сына кинга стеречься женщин. Можете смеяться, но вот наше с ним различие — я ни в чём таком не клялся!

— Это пустые слова, — ткнул на Трюггви толстым пальцем Кнуд.

— Кто поручится, что ты не передумал? Вдруг, как наш Рагнар, передумал, а перед нами притворяешься!.. Рагнар, не обижайся.

— Твой конунг знает, что моего слова достаточно, — улыбнулся Трюггви. — Если без шуток, отец… Гости посмеялись и в разряженном воздухе быстрее поверят в мою правду.

— Как ты хорошо научился вилять разговором, — сказал Харальд польщено и не без извечной гордости.

— Что у тебя за слово? В чём твоя правда?

— Никогда. Вот моё слово и моя правда.

Харальд продолжал глядеть на сына.

Трюггви был косноязычен для долгих речей, он не всегда умел разворачивать их нити правильно, цельным полотном, без излишней цветистости. Но когда говоришь от сердца, в первый или не в первый раз, это становится неважно.

— Я уважаю тебя, — Трюггви смотрел в глаза Харальду. — За то, что ты взял за руку оборвыша-пастуха и вывел его в жизнь.