Гуннхильд

И всех, никого не пропустив, старуха окинула обличающим взглядом. С Трюггви пальца она не отвела.

— К чему это ты? — закричал Горм. — Не видишь, что он перепил, из девок твоих какая-нибудь отказала, да пожар ещё…

— Он! — с лёгкостью переорала Горма Уна.

Мол, давай покричи, кричи громче! У Уны хватит в лёгких воздуха ответить тебе и кому-нибудь ещё, если кто раскроет рот.

Горм пошатнулся и едва не согнулся пополам, как сломанное деревце. То большой тяжёлый Трюггви, цепляясь за него, встал рывком на нетвёрдые ноги.

— Закрой рот, — Трюггви будто отчеканивал каждое слово, — свой старый… Беззубый… Гнилой рот.

— У тебя бы-ы-ыли причины! — выла Уна со злобным наслаждением. — Я всё-о слышала… Что ты шептал той…

И, не докончив, прыгнула в толпу, потому что донельзя злой Трюггви оттолкнулся от Горма.

— Сумасшедшая, — прошипел Горм, ловя Трюггви за предплечье.

Можно было всего одним словом заткнуть Уну, но это только раззадорило бы Трюггви, который, как щегол из клетки, рвался из Гормовой хватки.

— Ты хоте-е-ел усадьбу… Поэтому смотрел телёнком на Сигрид? — продолжала плеваться Уна. — Потому поджёг? Махал этими горелками! Так на-а, получи-и! — И старуха задрала юбку.

— Она дразнится. Спокойно, Трюггви, спокойно…

— Горм, пусти! Пусти меня, говорю тебе, я сверну ей шею!

Трюггви вырывался уже не как щегол, а как цепной пёс. Уна выла с истошным надрывом, будто он её уже ударил.

— Хватит, Трюггви.

— Затолкаю грязный язык обратно в глотку, чтобы больше не полоскался. Пусти же, ты!.. Раб!

Он вдруг клацнул коренными зубами, откинул голову… И упал на землю.

Горм отпустил его рукав и освободившейся рукой потёр костяшки, которые поцарапал о щетину подбородка Трюггви. Вслед за этой сочившейся по пальцам кровью он словно утрачивал решительность и силу своего небольшого тела.

Немного отшагав, Горм превратился в погаснувшего черноволосого старика окончательно…

— Связывайте, — приказал он, избегая в ставшей размеренной и медленной речи имени и даже указаний на Трюггви: — Это дело суда — разбираться, виновен ли… И волей Одина, уймите старуху.

Два дюжих пастуха встряхнули, поднимая, Трюггви. Его рубаха задралась, оголив живот, поросший жёлтыми волосками.

Кусая кулак, Трюггви круглыми глазами смотрел на сумрачно тлеющее пепелище. Из-под белых зубов текли струйки крови.