Гуннхильд

Может, я ошибаюсь. Может, надумываю, ведь сны просто сны. Но вовсе не считаю, что лгу.

* * *

Горм принялся бросать приказы сразу. Не разбирая кому, не тратя попусту время — ты и ты, таскай воду и обливай то, что может загореться. Догадливые и без его пинков плескали на всё от усадебного ручья до дома.

С Уной у забора бубнили две старухи, ровесницы Ясеня-Всех-Миров, неотличимые друг от друга из-за густых-прегустых сетчатых морщин. Одна покрупнее, другая поменьше, но обе меньше распрямлённой Уны, упиравшейся руками в поясницу.

На обращение Горма откликнулись замедленными взглядами, не сдвинувшись ни на шаг. За спиной Горм услышал, как большая прогудела что-то неразборчивое, а мелкая прошелестела в ответ.

— Кто-то поджёг, — влез к старухам какой-то тощий и лупоглазый дед из посёлочных. — И дверь завалил! Никого из тех, кто в доме спит. Ни хозяев, ни гостей, ни, Уна, твоих подстилок… Все, все сгорели! Все!

Спасать дом было бесполезно. Потому вёдра с водой — уже только время от времени — расплёскивались на пристройки, погреба, коровники, овчарни.

Большинство слуг стояло и тихо созерцало полыхающее прошлое. С брёвнами горел уклад, заложенный в усадьбе поколения назад. До сегодняшней ночи некоторые мечтали, что если не они, так их дети подкопят достаточно серебра и уйдут отсюда искать собственное счастье. Но и в таких, далеко не преданных грёзах усадьба Бешеного, Олава, Сигрид и Харальда продолжала стоять на зелёной холмистой пустоши с ручьём.

На освещённое пространство, растолкав толпу, вышел шатающийся Трюггви.

Волосы его слиплись — осунувшееся лицо, казалось, обрамляет гнилая солома. Ворот рубахи, разорванный до предплечий, складками свисал на груди и на спине…

К Горму подошли пастухи. Опустили головы в шапках и заговорили. Тихо, словно оправдываясь.

— Мы потушили сзади, где очаг и хозяйское место. Откинули завал, а под ним вроде двое. Наверное, они сперва задохнулись… Нижняя, судя по золоту на шее — хозяйка.

Трюггви шагнул в сторону, не сводя с огня покрасневших глаз, и захохотал.

Колени подогнулись, и он рухнул ничком. Принялся бить землю, распарывая пальцами дёрн с травой.

— Вставай, — Кто-то, просунув под грудь руку, приподнял его, — не лежи.

То был, конечно, Горм.

— Что это, что? — заплакал Трюггви ему в рукав. — Горм, скажи, что это у меня горячка! Го-орм! — Он зашёлся в бешеной тряске, рыча волком.

— Это он поджёг.

Все вздрогнули от слов Уны. Все, кто наблюдал с упоением за ползавшим по земле славным, великим, красивым Трюггви.