Под пение оляпки

— А ты? — Асгейру было приятно осознавать, что Давен не спешит выкидывать его вон за столь гнусные подозрения в предательстве.

— А я бы поступил точно также, — корабельщик с одобрением посмотрел, как Асгейр делает глоток.

Грог имел приятное травяное послевкусие, которого умела добиться лишь жена Давена, смешивая полугар с травяным отваром и подогревая все на огне.

— Мортен считает, что самые близкие люди никогда не предадут, если выбирать их с умом. Я же видел, как жизнь доказывала обратное, — пожал плечами Давен.

С подобными словами нельзя было спорить. По крайней мере теперь, когда голова находилась в легком опьянении. Да и сама атмосфера не располагала к долгим разговорам. Казалось кощунственным рушить музыку природы грубыми словами. Приятно потрескивал костер, слабые волны с тихим шелестом набегали на каменный берег, а со стороны горной речки доносилось журчание и слабые трели. Жена Давена, хрупкая светловолосая Марна, названная в честь бескрайнего моря, умастилась на коленях мужа и чистым, словно горные заснеженные вершины, голосом запела:

Сердца стук, сырой туман

Разрушен очаг и выжжен край

И сотни крепких рук сжимают сталь -

Заплатит враг за потерянный рай.

А кровь родной земли, что пролил враг

Осталась нам, и след палачей

Уже горят огни, и реет стяг

Гудят рога трёх сотен мечей.

Асгейр не знал, сколько он просидел у костра, полностью отдавшись ощущению покоя, которое уже давно не посещало его сердце.

Будучи юными, переполненными мечтаниями и надеждами, они часто собирались у огня, распевая старые песни и делясь стремлениями. Их мечты улетали к богам вместе с горячим воздухом костра. Став старше они не изменили своим традициям. Но теперь огонь все чаще уносил ввысь древние песни о походах, странствиях и потерях, наполненных вязким ощущением пустоты и холода, сжимающим сердце узловатыми пальцами. И сложно было сказать, в каких строках содержалось больше жизни и правды. Асгейр, во всяком случае, ни в одной из них не видел лжи.

Он допил остатки грога и молча протянул Давену медведя ярла Толлэка, обвязанного кожаными лентами, которые нынче вечером отдала ему Грай. Корабельщик без лишних слов закрепил кожаный браслет над серебряным, так, чтобы фигурка медведя находилась с внутренней стороны руки. Окровавленное дерево щерилось во тьме трещиной. Это была насмешка и вызов. Заявление о том, что ничто не было забыто.