Подлинная история Уинки Каттерби

Ребятам он спокойно объяснил, что жизнь во Фриско дороже настолько, что на проценте им все равно не выиграть – зато писаться тут можно столько, сколько захочется, а не в положенные часы, как в больших студиях.  К концу марта они собрали второй альбом, а в апреле в городских музыкальных магазинах уже продавался первый.

Все шло так быстро. Уинк только диву давался, но вспоминал обещание Доктора Блюза – и успокаивался. Пружина должна раскрутиться до конца. Их пригласили выступать на майском большом фестивале – Уинк, к облегчению группы, согласился.

А до того надо было репетировать новую – уже третью – программу – и надо было выступать в родном и соседних городах  – агент подписал их на столько выступлений, что ребята стонали.

- Отдохнете осенью, - пообещал Уинк, - а пока давайте ковать бабки.

- Жук ты, Уинки, - захохотал Коди, - ведь спорю на сто баксов, что ты не из-за денег торопишься!

- Тем более, - огрызнулся Уинк, - жалко, что ли? Успеете еще пузом кверху наваляться.

 

Уинк выходил из дому каждое утро в четыре часа утра и медленно шел в сторону университетского парка, расхаживая застоявшееся за ночь дыхание.

Если становилось трудно, он опирался рукой о деревья и ограждение, но не садился на призывно расставленные лавочки. Сядешь – потом час не встать. Медленно – по посыпанным песком дорожкам, все быстрее, всё вольнее, дышать всё свободнее. Через два-три часа кружения по парку Уинк поворачивал домой бодрым шагом молодого человека, который не ночевал дома, и спешит переодеться перед рабочим днем. Пару раз он встречал знакомых, останавливался поболтать. Ребята в группе считали, что у него роман с женой кого-то из преподавателей.

Уинк знал всех бродяг, ночующих в парке, но эта лавочка была занята впервые. Кто-то сидел, скукожившись, на краю, возле ярко-красной урны, переполненной мусором. Сидел – и плакал. Уинк медленно приближался и все явственнее слышал глухие всхлипывания.

- Ты чего? – спросил Уинк, подойдя поближе.

На него из-под густой русой челки взглянули нежно-зеленые глаза с удивительно густыми ресницами.

- А чё – сам не видишь? – ответило глубокое волнующее контральто.

Уинк видел. Больше всего она была похожа на большую жабу. Под широким носиком, обметанным по крыльям мелкой красной сыпью, страдальчески кривился огромный лягушачий рот.  Она сидела, поджав толстые ноги к тройному подбородку – поза, в которой остаются грациозными только самые стройные девушки. Но ее, похоже, волновало не это.