Потерян в море

У самого постамента неравномерной грудой лежали сотни монет непривычной формы с чеканным черепом посередине, что скалился пугающей улыбкой в пустоту неба. Немного в стороне, словно мусор, валялся завораживающий красотой кубок, созданный из цельного изумруда, напоминая святой грааль и вызывая в груди трепет.

— Подождешь здесь. За круг из колонн не выходи, — капитан отдал юнге пустую на треть бутылку вина и направился прямиком к постаменту, на ходу доставая сердце Каттальтты.

Оказавшись на месте, Фанатик вложил камень в специальное углубление на постаменте.

От сердца сразу же зазмеились потоки силы, пронизывая площадку и уходя в недра земли. Вокруг поднялся ветер, застонали духи, ставшие намного заметнее даже под лучами утреннего солнца. Грахго достал кортик и, распоров кожу на пальце, нарисовал вокруг сердца Каттальтты несколько несложных символов на камне. Как только последний кровавый знак был завершен, над головами капитана и юнги раздался пронзительный визг.

— Здравствуй, Каттальтта, — слова Грахго сочились иронией, точно пчелиные соты мёдом.

— Проваливай прочь!

Дух-хранитель, ставший значительно бледнее и теперь имеющий безобразную черную дыру в груди, в бессильной ярости метался под куполом.

— Я не хочу идти по второму кругу. Подобный диалог мне надоел еще ночью. Давай уже перейдем к той части, где ты осознаешь всю патовость ситуации, — бессонная ночь давала о себе знать, Грахго терял терпение. — Не хочу прибегать к силовому убеждению, но времени у нас не очень много.

Каттальтта зашипела, подлетев вплотную к лицу капитана и с ненавистью впиваясь в него взглядом. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять — она отдала бы многое, чтобы вцепиться в утонченное, не утратившее благородства даже от шрамов, лицо когтями.

— Мне просто нужны ответы, Каттальтта.

— Говори!

— Как снять проклятие?

— Неужели Фанатику надоело быть грозой морей? Надоело кормить монстра, которого сам же и создал? Ты смешон и жалок, — дух выплюнул последние слова, разразившись издевательским смехом.

Капитан же оставался спокойным, пережидая слабую попытку Каттальтты сохранить свою гордость.

— Сам ты не снимешь, — перестав смеяться, хранитель растягивала удовольствие, стараясь ужалить Грахго словами посильнее. — Ваша связь с тем миром сильнее, чем моя. Ты — жизнь. Он — смерть. И вы вросли друг в друга, как парочка уродливых близнецов.