Емеля Булыга и Дая из Старого леса

Ну, удивился Кармыш такому попутчику, хотел было сперва отказать, но после присмотрелся и махнул рукой, пущай остается дурачок, на удачу.

И точно, с приходом Емельки в отряд удача повернулась к Кармышу лицом, да не простым, а разрумяненным и улыбчивым. И еду добывали мигом, и башмаков не рвали по острым камням, да еще песни начали петь веселые, как и положено в нелегком походе. Булыга сам в запевалы рвался охотно, все мотивы изучил изумительно быстро, и как рявкал во всю луженую глотку: «Эх, да любо нам шагать по сотню верст, как бы путь нам не казался вдруг непрост!.

И дошли они с божией помощью до нужного места, приблизились к подножию Двуглавой горы. Оглядел воевода местность, вздохнул, размашисто перекрестился и послал часть солдатиков лес валить, другую часть — землянки-времянки копать, а третью — за водой и растопкой для большого костра. Накануне ливень прошел, и хоть успели путники найти укрытие на ночь, все же потом пришлось месить непролазную грязюку, штаны да чулки все мокрые, рубахи да кафтаны тоже хоть выжми.

Как загорелся костерок и люди сушиться стали, пошли разговоры о том, о сем: кто о жене с детками вспоминает да печалится, как они там управляются с хозяйством, кто трубочку курит задумчиво, кто шуточки отпускает разрядки ради. Емелюшка же посидел, пожевал сухарика с кусочком сальца, почесал буйную головушку и решил наведаться в Старый лес. Все равно, думает, ребятушкам-лесорубам помощь нужна, авось пригожусь.

Пошел он на стук топоров, только вот незадача — не успел ступить ста шагов, как наступила тишина. И такая прозрачная, что даже птичек не слыхать, а они по весне обычно заливаются, как певчие на Пасху. Что за притча такая? Пожал плечами Емелюшка и побрел наугад, то следы на земле выцеливая, то поглядывая на чащобу дикую.

А и впрямь дика и глуха стояла та лесная чащоба: все поросло кустарником, переплелся он с деревьями намертво, и куда ни сверни — всюду ждут дива дивные.

Но вот вышел Емелюшка на полянку малую и узрел такое, что дух занялся у него. На мягкой мураве стояла девица с льняными волосами, в простом наряде и незабудковом веночке, и гладила по загривку огромнейшего бурого медведя. А тот, будто котеночек, млел и таял под ее руками, то так повернется, то эдак, и даже глаза сощурил от удовольствия.

Попятился Булыга назад, спрятался за сосну и стал подслушивать речи девицыны.