По справедливости

Я уже и дом продала, и скотину, и всё имущество.

— О как! — удивился ведьмак. — А почему?

— Не могу я здесь жить... Всё мне Катю напоминает. Да и ничего меня больше в Киселихе не держит. Я всё сделала, что хотела. Чары твои как надо сработали: я и глаза отвести смогла, чтобы незаметно к Бучалиным шмыгнуть, и в крынку зелье вылила.

— Ещё бы не сработало! — усмехнулся Ефрем. — Я зелье по своему рецепту проверенному делал. А глаза отвести, так это и вовсе просто. Кстати, а что с теми-то стало? Я уезжал ведь.

— С глазами? — недоумённо спросила Евдокия.

— А, ты про этих…

Слово “эти” женщина произнесла как сплюнула: с омерзением и злостью.

— Тимошку в суд да на каторгу, пусть теперь мучается, что своими руками брата ни за что убил. Ванька в земле гниёт, а Сёмка жив, но головой повредился. Теперь дурак дураком, мычит да слюни пускает.

— А ведь третий-то был ни при чём, — с укоризной сказал Ефрем. - Несправедливо это.

Глаза Евдокии зажглись свирепым огнём, она зло прищурилась и глянула на ведьмака, как плетью наотмашь хлестнула:

— Сам виноват, нечего дружбу водить с кем попало! Все они виноваты, все! Вся Киселиха! Слышали, ведь точно слышали, как Катя кричала, как эти двое в избу ломились.

Но никто не вышел, не заступился, даже не спросил ничего! Сволочи трусливые! Зато слух пустили, что Катька моя гулящей была. Бабы её тело мыли перед похоронами и на ляжках ссадины увидали, ну и пошли языком трепать, мол, блудила Катька, как кошка, аж ноги в кровь стёрла. Я двум вяжихвосткам*** космы-то повыдергала, а толку… За спиной всё одно шептаться будут. Будь моя воля, сожгла бы всю Киселиху к чертям собачьим! Чтоб им всем!..

— Ну, ну, чего ты! Оставь, Дуся, пустое ужо. Мы с тобой правду знаем, а остальным в башку не вложишь. А рассказать — не поверят, да и опасно это. Ты же всё понимаешь.

Евдокия в ответ только тяжело вздохнула. Повисло неловкое молчание. Женщина переступала с ноги на ногу, покашливала и дышала на озябшие пальцы. Ефрем с сосредоточенным видом разглядывал носки своих сапог.

Наконец он нарушил неловкое молчание:

— А почему ты не к родне какой-нибудь, а в город? Там, Дуся, жизнь дорогая и непростая. Люди там совсем по-иному живут.

— Ну и что? Баба я крепкая, к работе привычная. Нешто не проживу как-нибудь? Мне много не надо, хлеба, водички да уголок, где поспать. А родни у меня нет. Одна я на свете… Были мы с Катей, как две веточки, а теперь… Я совсем одна, как вооон тот листок, что с ветки сорвало.