Сеньорита Удача — 2. Месть богини

Надевать платье не хотелось, так как сил для этого почти не было.

Сеньорита бросила взгляд на крючок у двери, на котором висел длинный плащ с капюшоном. Он был тёмно-синим, но из-за того, что висел в углу, казался почти чёрным. Ирэне выменяла его на своё красивое пончо, подбитое мехом ламы. Это пришлось сделать, так как ей предстоял долгий путь через горные перевалы Анд. В дороге нужна одежда, в которую можно закутаться полностью, как в одеяло.

Стуча зубами от озноба, Ирэне подошла к плащу, чтобы накинуть его поверх камизы[2].

Босой ступнёй она почувствовала, что наступила ногой на мокрое. Сеньорита отшатнулась, заметив, на полу большую, взявшуюся непонятно откуда лужу.

«Что это? Тут крыша течёт? Был дождь?» – она переступила на сухое место и протянула руку к одежде. Ткань была мокрой насквозь, хоть выжимай.

Пить хотелось так отчаянно, что Ирэне, недолго думая, потянула полы на себя, и припала к ним губами, чтобы поймать хоть немного живительной влаги. Она всосала в себя воду, но тут же закашлялась, сплюнула.

Плащ был просоленным насквозь, словно бы его кто-то прополоскал в морской воде.

В дождь и текущую крышу поверить было легко. Только откуда взяться морю посреди континента? Ирэне слышала, что в Аргентине есть солёные озёра, но, кажется, они далековато от Кордовы. Будь она здорова, устроила бы скандал хозяину постоялого двора, но сейчас сеньорита еле держалась на ногах.

Ирэне взяла платье. Оно, к счастью, оказалось сухим. С трудом натянув его на себя, пошатываясь, сеньорита спустилась вниз, к кухне.

Проходя мимо большого окна, задержала на нём взгляд. На улице – никаких следов ливня.

– Это – Кордова? – спросила она толстого трактирщика, который наливал похлёбку.

– С утра – была, – кивнула тот, ставя на поднос миску.

Ирэне, держась рукой за стену, чтобы не упасть, спросила:

– Какое сегодня… число?

Хозяин почесал нос жирной рукой и сказал:

– Вчера было Рождество Девы Марии[3], сеньора.

– Сеньорита, – поправила его Ирэне.

Трактирщик бросил на неё удивлённый взгляд. Гостье было лет тридцать пять, а то и немногим больше. В таком возрасте оставаться незамужней девицей могли лишь уродливые или совсем бедные женщины. Если бы постоялица из них, он бы понял, почему не один сеньор не женился на ней.

Только гостья была хороша. Всё при ней: и тело в соку, которое так и тянуло потискать, и ухоженное, едва тронутое загаром лицо, и живые серо-зелёные глаза с поволокой.