О злодеяньях и яблоне.

Если бы не отворотный наговор, давно бы уже и яблоню лес затянул… А так – чуть-чуть, да виднеется среди белых стройных берез приземистое красное дерево с ветками, склоненными до земли, полное крепких да сочных плодов. Говорят, его семечком с самого Царьграда привезли и тут живой водой отпаивали, но, может быть, и врут, конечно. Мало ли, что сороки на хвосте приносят?Только прыгнул я на пятачок лесной, только стежку в ту строну развернул, – как сразу и почувствовал: не один я в ту сторону прямой тропой иду! Идет кто-то чужой, быстро, по всей науке, да не по-нашему! Ой, – думаю, – не в добрый час все туда собрались; чую, будет мне потом чего рассказать, а ещё больше – чего вспомнить.

Но по прямой туда идти теперь никак нельзя, придется чуть попетлять. Так что поднял я стежку до ключа кипучего, в три поворота добежал до овражка, прыгнул прям в ручей, – да по нему и побежал, стараясь прыгать, как он, по камушкам до впадения в большую протоку. Тут меня три водяных конька подхватили и весьма резво потащили через поток на тот берег. Мне не туда надо было, но им разве объяснишь? Дети – они и есть дети, что водяные, что обычные: всё бы им резвиться да бегать куда глаза глядят, то есть во все стороны.Ладно; отряхнулся я, махнул пару махов по высокому берегу, мимо осин в золотом уборе, – а там уже и до поваленного дерева недалеко. Упал здесь когда-то лесной великан, сраженный богом Грозы, да и оборотился в древесный ствол. Так и лежит: весь мхом порос да кустарником мелким. Через два оврага по его стволу – дорога прямая, а там и до старой гари недалече. Только спрыгнул я со ствола замшелого на берег, как тут же и обратно запрыгнул: жжется земля от колдовства лютого, да так, что лапоточки не спасают. Словно лужа, разлилось оно вкруг поляны, как паутина черная накрыло прогалину и вокруг свои щупальца как заезжий зверь-кальмар разбросало. Вот вы мне сейчас скажете, что вру я, и не может лесная нечисть вроде меня колдовства лютого бояться. А я вам скажу, что ещё как может, потому что я, может, и нечисть, а только никак не погань. Я тоже радоваться умею, жизнь свою люблю и не одними злыми делами живу. Злодейство – это у нас вроде работы, с утра до вечера, а в свободное время я вовсе вроде как и безобиден. Так, если только пошутковать чутка, да и то не до крови, а до пары волдырей. Запрыгнул я, значит, обратно на ствол и стал думать, что же мне в таком случае делать? Ясно уже, что творится какое-то непотребство на нашей поляне, и я этому не рад ни в каком случае.