Полюдье

У постели княгини вертелась повитуха, обтирая полотенцем ее лицо, шею, руки, ноги. Горела единственная лучина над изголовьем. Микола сел на пол у кровати, чтобы казаться маленьким, как ребенок, и спросил:

— Вышеслава Борисовна, давно молилась?

Княгиня повернула к нему голову. Темные волосы разметались по простыням, со лба капнул пот. Она держала руки на животе, скрытом под одеялом.

— Вчера, — тяжело, будто сквозь сон, сказала она и прикрыла покрасневшие глаза. — Ты ведь Микола из Глиницы?

— Из Глиницы ли, из Белограда или из Рожка — везде я нахожу приют.

Но то, что Миколой меня звать — это правда.

— Андрей говорил, что сегодня был суд над тобой и посадницей.

— Был, княгиня.

— И что решили?

Что-то внутри зашевелилось, предостерегло. Непростая женщина, ох непростая.

Князь Всеслав беспокойно заговорил с другой стороны комнаты:

— Матушка, не стоит тебе тревожиться понапрасну. Лучше скажи, как себя чувствуешь.

Вышеслава закашлялась от смеха. Недоброго.

— Столько людей умерло, а мне не тревожиться? Что же будет дальше — и в Васильеве всех ведьма погубит? Митрополит мне сказал, что за ней следует нечистая.

И нам сидеть теперь и ждать?

— За посадницей следую только я, — улыбнулся Микола. — Неужели я похож на Диавола?

Княгиня успокоила кашель и взглянула на его макушку, видневшуюся над кроватью.

— Слышала я о тебе, Микола Странник. Что не признаешь ни иереев, ни митрополита. Что ходишь по городам и проповедуешь. Знай же — если связался с колдовством, придется отвечать перед Богом.

— Каждый день отвечаю, матушка-княгиня.

Повитуха испуганно сидела в углу, не смея сказать ни слова. Всеслав тоже молчал.

— И если посадница и вправду ведьма, у нее один путь — в монастырь. Таково слово митрополичье.

Такова воля Константинова.

Глава десятая. Вышеслава

Закатное солнце золотило листву, грело щеки уходящим теплом. Софья сощурилась, глядя на деревья, окружившие ее кольцом. Теплое дыхание коснулось шеи; обернувшись, она задела локтем белогривого коня.

Невысокий, но крепкий, он устало опустил голову и беззвучно, глубоко дышал. В сбруе, но без стремян: ни телеги, ни всадника. Софья осторожно погладила коня по горячему носу и тихо спросила:

— Ты откуда взялся такой красивый?

Собственный голос показался непривычным, слишком глухим и севшим. Конь мотнул головой, боднул в плечо. Софья отступила на шаг; конь прошел мимо, к деревьям, за которыми начиналась тьма. Махнул хвостом, будто подзывал.