Молот и крест. Крест и король. Король и император

 – А ты как зверь в пору гона! Ты много лет жил безнаказанно и без всякого сожаления о содеянном, но я скажу, какая ждет тебя участь. Наш поэт побывал в аду и вот что сказал:

Много я видел мужей, стенающих в муках,

Ходящих во скорби путями ада.

Их лица разъяты и красным сочатся,

Им кара за женское горе навеки.

Сигвард встал, положив левую руку на рукоять меча:

– А я отвечу тебе стихами получше. Скальд Бескостного сложил их в прошлом году на смерть Рагнара:

Мы сотворили брань. И славно, говорю,

Коль любодей сойдется с любодеем, воздев клинок,

Не уклонясь от сечи.

Сын войны

В бою добудет жен, стезей ступая дренгра.

Вот стихи, приличествующие воину! Тому, кто знает, как жить и как умирать. Сколько бы женщин он ни заставил рыдать, ему всегда найдется место в палатах Одина! Это стихи для викинга. Не для слабака.

Молчание нарушил Фарман, сказавший кротко:

– Да полно, Сигвард. Мы благодарны за твою повесть. Не забудем, что ты ярл и входишь в совет. Ты же помни, что отныне живешь по закону идущих Путем, и то, что ты думаешь о наших верованиях, не имеет значения.

Он разомкнул ограждение, чтобы выпустить Сигварда. Когда ярл ушел, жрецы принялись негромко совещаться.

Шеф, который был не Шеф, знал, что окружавшая его тьма не нарушалась светом дважды по сотне лет. Какое-то время каменное вместилище и почва вокруг него освещались гнилостным мерцанием, которое выхватывало из мрака беззвучную борьбу сонма личинок, поглощавших тела, глаза, потроха и костный мозг всех тех, кто там находился.

Но личинок не стало, а многочисленные трупы умалились до белых костей, таких же твердых и покойных, как оселок под его собственной безмякотной рукой. Они превратились в безжизненные предметы, которые неоспоримо принадлежали ему так же, как сундуки и ящики вокруг кресла, как и само это кресло – массивное высокое сооружение, где он устроился навеки семь поколений тому назад. Оно подгнило вместе с хозяином, и оба проросли друг в друга. Но фигура сидела неподвижно и прозревала пустыми глазницами землю.

Он, этот самый хозяин, помнил, как его усадили. Прокопали огромный ров, настелили бревна, вкатили ладью и по его приказу установили кресло на корме у рулевого весла. Он сел и положил на один подлокотник точильный камень с резными свирепыми ликами, а на другой – свой широкий меч. И кивнул людям, повелевая продолжать. Те же сперва подвели и закололи его боевого скакуна, затем умертвили ударом в сердце четверку лучших псов.