Нереальное – реально. Нечто сродни мистике

– Да-да: мы – на работе. Спасибо.

Борис Николаевич шутливо сдвинул брови.

– Что вы за журналисты, если от «существенного» отказываетесь? Не узнаю, нет, не узнаю. Мельчает уральский народ, вырождается. Вон, москвичи: не успеешь предложить, а они уже губы облизывают.

Я попробовал оправдаться. Ельцин успокоил.

– Да пошутил я, мужики. А вот кофе, – он повернулся к жене, стоявшей за его правым плечом, – принеси, пожалуйста, – жена вышла, а Борис Николаевич, обращаясь уже к нам, сказал. Знаете, какой она кофе со сливками готовит?

– Неужели сама? – вырвалось из меня.

– Ну, конечно: слуг у нас нет. К тому же я обожаю все, что сделано ее руками.

Жена президента принесла крошечные чашечки с дымящимся ароматным кофе, поставила перед нами и вновь вышла.

Сибагатуллин встал и стал готовиться к съемке. Я остался сидеть. Мы болтаем о каких-то пустяках. Радис, проверяя аппаратуру, сказал в своей привычной манере.

– Не мели, друг. Лучше скажи, какой ты фанат…

Я смутился. И стал что-то мямлить.

Ну, насчет того, что фанаты бывают у артистов, а тут… Вижу, Борис Николаевич пристально разглядывает меня.

– А мы, кажется, встречались, – говорит он. Я утвердительно киваю. – Где? Когда?

Меня опережает приятель.

– Не раз встречались и вы, Борис Николаевич, во многом повлияли на его судьбу.

– Ну, да: знакомое лицо, – соглашается Ельцин.

– Ну и память у вас, – выдавливаю из себя.

– Не жалуюсь, – отвечает Ельцин и улыбается.

Сбивчиво объясняю обстоятельства знакомства и то, каким образом Борис Николаевич поучаствовал в моей судьбе.

И тут понимаю, что мой монолог никто не слышит. Оказывается, произношу монолог лишь мысленно, не вслух. От того еще больше смущаюсь…

…Я – в коридоре, узком и длинном. Один. На полу нет никакого коврового покрытия. А стены покрашены в ядовито-зеленый цвет. Озираюсь. Не могу ничего понять, где я и что здесь делаю? Пытаюсь найти дверь президентского номера, где только что был и сидел рядом, а приятель снимал. Открываю одну скрипящую дверь за другой.

Но вижу везде одно и то же: ряды кроватей и людей в полосатых пижамах. Все хихикают и показывают на меня пальцами. Озаряет: я – в психушке и меня окружает больной российский народ. Мимо проходит детина. Догадываюсь: санитар. Он останавливается рядом, хлопает по плечу и дико ржет в лицо.

– Что, доигрался, голубчик?

– Что я здесь делаю? – отвечаю вопросом на вопрос.

– То, что и другие, – небрежно бросает санитар и продолжает ржать.