Прозаическая триада

Остальные женщины молча скользнули по мне отрешенно-равнодушными взглядами и, отвернувшись, ускорили шаг. Лишь мальчик явно обрадовался моему появлению. Он выпустил из кулачка материнскую юбку и, спотыкаясь, торопливо побежал ко мне, что я даже подумал, что он бросится мне на шею. Но он не добежал до меня трех метров, перешел на шаг и по-взрослому протянул руку для прощания. Я, растроганный, пылко сжал её.

Тогда мальчик подошел ко мне вплотную. И как-то по интимному притихнув, постоял, не шевелясь, со мной еще некоторое время.

Но потом вдруг, забеспокоившись, стал короткими рывками выдергивать свою руку из моей, ставшей непослушной. Выдернув, он бросил на меня полный то ли отчаяния, то ли какого-то нервного упрека быстрый взгляд. И не задерживаясь больше, бросился догонять мать, спускающуюся узкой крутой тропой к каналу.

Глядя ему вслед, я непроизвольно поднял для прощания руку и, слегка подрагивая пальцами, подождал, когда он обернется. Но впопыхах, или по какому-нибудь специальному умыслу мальчик ни разу не обернулся.

И когда, спустившись, тоже исчез с моих глаз, мне сделалось на душе больно, пусто и муторно.

6

Весь тот день я провел в непривычном странном: одновременно полуподавленном, полувзвинченном – настроении. Не желая ничего делать и даже выходить из вагончика, я, пока не пришел мой черед заступать на вахту, понуро ходил, скрипя старыми половыми досками, взад и вперед. А когда надоедало ходить – лежал одетым на незаправленной кровати, безучастно разглядывая обшарпанные стены и потолок, и думал.

Вернее, мысли, они сами по себе, высекая одна другую, появлялись в моем сознании. Я лишь – как-то уж чересчур прилежно сопереживал тому, что мне думалось. В душе моей тоже что-то было не так, что-то было все же воспалено в ней. То ли чувство вины, то ли жалости, то ли, возможно, и оба сразу эти два чувства сострадания, мучая, болели. То ли что-то и вовсе мне непонятное… Потому как я, начав думать, правда, сразу же как-то безысходно и жалостливо об одном мальчике, которому делал бумажные пароходы, к вечеру додумался аж до того, что стал считать, что все рождающиеся дети – заведомо бесправны.

Бесправны, потому что они, когда формируются как личности, вынуждены строить себя по образу и подобию своих родителей. Ни с кем из других взрослых у них нету же постоянного душевного контакта. А среди родителей встречаются ведь такие, что было бы лучше без исключения всем, если таких родителей вообще не было на свете.