Последняя почка Наполеона

Это привело Лёньку в ярость. Отпрыгнув, он заорал:

– Вы что, идиотки? Мы за что боремся? За свободу творчества и свободу слова! Рисовать можно всё!

– В том числе, фингалы на твоей роже! – развил идею Серёга. Но Лёнькин довод Танечке показался более убедительным. Надевая ботинки, она промолвила:

– Сволочи! Полчаса посидеть спокойно не дали! Больше к вам Верку не привезу. Отдам её Путину. Думаю, что его она вразумит скорее!

После ухода Тани и Верки веселье кончилось.

– Если вам не нравятся мои тексты, попробуйте написать свои, – предложила Настя двум подруженциям.

Те задумались.

– Я возьму псевдоним "Гипатия Александрийская", – объявила Маша, вскрыв банку пива.

– А я возьму только имя – "Катя", – сказала Катя.

– А я, пожалуй, останусь со своим именем, – заявила Настя, – только его ещё надо выдумать. Но я сделаю это скоро.

Лёнька с Серёгой переглянулись. Последний сразу выдал экспромт:

– Вы как угодно назовитесь, но не пишите, а …!

– А не прикажешь ли с тобой? – усмехнулась Маша, – ведь ты – придурок голубой!

Глава шестая

В которой всё решается монтировкой

Открыла Гюльчихре девушка.

Из квартиры пахнуло табачной затхлостью, от которой можно избавиться, только выбросив на помойку всё и сменив обои. Из глубины квартиры раскатисто доносился храп – мужской, богатырский. Ближе слышались не то стоны, не то рычание. Эти звуки принадлежали женщине. Странно было видеть здесь эту девушку – очень тонкую, очень бледную, с голубыми ангельскими глазами, которые ничего не видели. Гюльчихра заметила это сразу.

– Доброе утро, – произнесла она, – я – врач Скорой помощи.

Она так обычно не представлялась – либо сухо бросала: "Скорая помощь", либо входила молча, так как её панически торопили. Посторонившись, чтобы пропустить Гюльчихру, слепая сказала:

– Здравствуйте. Извините, что я помедлила. Я не вижу.

– Вижу.

Дверь Гюльчихра закрыла сама. Поставив саквояж на пол, она сняла пуховик, после чего девушка, двигаясь будто зрячая, повела её в комнату, из которой слышались не то стоны, не то рычание.

– А кто там? – спросила у неё Гюльчихра, зачем-то ещё и указав пальцем на дверь, за которой слышался не то храп, не то рёв.

– Там папа, – сказала девушка, пропуская её вперёд, в комнату больной, – я его не стала будить.

– Он трезвый?

– Как вам сказать…

Комната была довольно большая – с евроремонтом, с дорогой мебелью.