По ту сторону холста

Вообще ничего.

Седой подошёл к Якову, мягко взял за его локоть и отвёл в другой конец комнаты. Убедившись, что их не слышат, они продолжили беседу:

– Вы что себе позволяете? Задумали всё испортить? Хоть Николаевские времена прошли, а палкой по спине не отменяли! – проворчал городовой.

– Вы себя побейте, авось понравится, – отпарировал Яков и дёрнул к себе руку.

– Не понял… это вы – мне? Сержанту городовой полиции Парамону Ивановичу Порядкину? Ветерану Крымской войны?! – возмутился седой, гордо выпятив грудь с боевыми наградами.

 – Видать, уважаемый, память у вас короткая. Да-с, обидно. Придётся тогда напомнить: купец Чухоткин – человек обеспеченный. По слухам, его состояние достигает тридцати тысяч рублей. А видите у него в руках кошелёк?

– Вижу.

– Чухоткин – в высшей степени набожный человек. И в такой же степени человек наивный. Он готов заплатить десяток целковых лишь бы послушать песни про Христа. На эти деньги можно пропустить по одной чарке пива в питейном заведении. Понимаете, о чём я?

– Понимаю.

Но опять же, я-то здесь причём?

– Притом, мой близорукий недоросль, что являетесь таким же городовым, как и все остальные! – сказал Парамон Иванович и ткнул пальцем в плечо Якова.

Тот перевел взгляд на себя и потерял дар речи. Вместо привычной городской одежды, в которой Яков выходил из подвала, на нём была зимняя шинель. Она сидела практически идеально. Так, словно недавно снимали мерки для шитья. Правда, без медалей и сабли, но эти мелочи нисколько не волновали.

Как это произошло и почему?

– Удивлены? – не без иронии спросил городовой.

– Это мягко сказано! – растерянно ответил Яков.

– Привыкайте к открытиям, любезный. Это ещё не самое неприятное, что могло случиться с вами. Так что, не будем заставлять ждать уважаемого купца и начнём славить Спасителя.

После этих слов сержант Порядкин повёл Якова на прежнее место, к остальным городовым. Когда все четверо встали в ряд, Парамон Иванович торжественно произнёс:

– Господа православные! Песнопения в честь Христа Спасителя продолжаются.

Запе-вай!

И городовые запели. Запели громко, задорно, со всей широтой русской души. Вот только пением, мягко говоря, назвать это было трудно. Певцы открывали рты, обнажая пожелтевшие зубы, и орали на весь дом куплеты песен.

– Благослови, душе моя, Господи,

Благословен еси, Господи,

Благослови, душе моя, Господи

И вся внутренняя моя, Имя святое Его.

Основной диссонанс в песенные выкрики добавлял Яков.