И один в тайге воин

Возил её как-то на погост, могилы родителей показывал. Поплакала да успокоилась. Маленькая ещё, — вздохнул Мишка.

— Ну, оно, может, и неплохо, что маленькая, — вздохнул казак.

— Может, и так, — пожал Мишка плечами. — Только я ведь не скрываю, что не родные мы. Подрастёт, сама решит, как дальше быть. А я что могу, делаю.

— Золотое сердце у тебя, Миша, — решительно заявил казак. — И девчонку чужую растишь, и родителей родных ей забыть не позволяешь, и волю дать готов. Я бы так не смог, — честно признался он. — В моём доме живёшь, так будь добра меня за отца почитать.

Меня так учили.

— Не стану спорить, Сергий Поликарпович, — вздохнул в ответ Мишка. — Да только могилы родные забывать не след. Кровь она не водица. Я так думаю.

— Ну, может, оно и верно, — помолчав, проворчал атаман.

Самовар вскипел, и казак тяжело поднялся, кряхтя, словно старый дед. Они прошли в дом, где Танюшка, высунув от старания кончик языка, накрывала на стол. Для этого ей приходилось забираться на стул, чтобы поставить на стол очередную тарелку.

С улыбкой понаблюдав за этим действом, Мишка поставил самовар на стол и, быстро заварив свежий чай, принялся помогать дочери. Точнее, она приносила из кухни всё нужное, и Мишка, подхватив ребёнка на руки, поднимал над столом, где она и расставляла всё как надо."

"За этим занятием их и застали вернувшиеся женщины. Поздоровавшись с гостем, они тут же кинулись доводить дело до конца. Глафира, критически оглядев стол, повернулась к парню и, уперев кулаки в бёдра, возмущённо спросила:

— А за нами послать не мог? Что ж ты нас позоришь? Неужто в доме баб нету, чтобы всё правильно сделать?

— Не шуми, — улыбнулся Мишка.

— У меня кроме вас ещё и дочка есть. Вот она и постаралась, — пояснил он, кивая на входящую в комнату Танюшку со стопкой тарелок в руках.

— Так это она накрывала? — растерялась тётка.

— А что тебе не так? Тоже хозяйка, хоть и маленькая, — рассмеялся Мишка, подхватывая дочку и держа её над столом.

Растерянно посмотрев на этот тандем, Глафира только удивлённо головой покачала.

Настя же, уложив сына, вышла в комнату и, посмотрев на них, тихо прыснула от смеха.

— А ежели уронит посуду? — снова заворчала Глафира. — Сам же говоришь, маленькая.

— Мама Глаша, тебе что, стекляшек жалко? — удивился парень.

— Да бог с ними, с тарелками. Сама ж порезаться может, — фыркнула тётка.

— Ничего. Порежется, крепче запомнит, как делать не надо, — твёрдо ответил Мишка, глядя тётке в глаза.

— Это верно.