Красная перчатка

Я не жажду его прощения и сам его не простил.

– Они у него вытащили глаза? – спрашиваю я Сэма, усаживаясь на место.

Желающие попрощаться все прибывают. Мужчины в черных костюмах отхлебывают из фляжек; женщины в черных платьях щеголяют туфлями с острыми, точно ножи носами.

– Наверное, вытащили, – откликается Сэм, удивленный моим вопросом. – Скорее всего, заменили на стекляшки, – он чуть бледнеет. – А тело накачали дезинфектором.

– Ага.

– Старик, извини, зря я это сказал.

Я качаю головой:

– Я же сам спросил.

На Сэме почти такой же костюм, как на Филипе. А на мне папин, тот самый, который пришлось тогда отдать в химчистку – смыть кровь Антона. Жутко, знаю, но что было делать? Либо его надевать, либо школьную форму.

К нам подходит Даника в темно-синем облегающем платье и жемчужном ожерелье. Она словно нарядилась собственной матерью.

– Девушка, я вас знаю?

– Ох, Кассель, заткнись, – отвечает Даника, а потом спохватывается. – Прости меня, я соболезную твоей потере и не…

– Хорошо бы все прекратили говорить «соболезную», – пожалуй, я говорю чуточку громче, чем следовало.

Сэм в панике оглядывает зал.

– Не хочу тебя расстраивать, но все присутствующие именно это и собираются говорить. Похороны же, в этом и суть.

Я улыбаюсь краешком губ. Хорошо, когда они рядом, даже здесь с ними не так тяжко.

Входит распорядитель с очередным необхватным букетом, позади семенит мама и указывает, куда поставить цветы. По ее лицу очень нарочито и театрально стекают слезы вперемешку с тушью.

Мать замечает тело Филипа (уже раз десятый, наверное) и с рыданиями падает на стул, прикрывшись платком. Тут же подбегают какие-то женщины, чтобы ее утешить.

– Твоя мама? – зачарованно спрашивает Даника.

Как же ей объяснить? Мама устроила настоящий спектакль, но это ничего не значит, она и правда по-настоящему скорбит. Просто горе для нее – одно, а спектакль – совсем другое.

– Да, наша мамочка, – говорит кто-то скучающим голосом.

 – Удивительно, как мы еще в младенчестве не начали грабить супермаркеты.

Даника подпрыгивает, словно ее застукали на воровстве.

А я не поворачиваюсь – и так знаю, что это Баррон.

– Привет, братец.

– Ты Дани, правильно? – спрашивает тот, хищно улыбаясь, и усаживается подле меня.

Вспомнил ее. Хорошо. Может, Баррон теперь поменьше работает с воспоминаниями. Но неожиданно мне в голову приходит и другая мысль: я же подвергаю Сэма и Данику опасности.