По доброй воле

Непонятная злость рванула в груди, и я дернул подбородком.

Неважно. Плевать. Пусть знает. Пусть будет уверена в этом! Я должен признаться…

Я быстро оглядел палату и заметил черный маркер на планшетке с какими-то бумагами. Обойдя кровать, я взял его и вернулся.

Время замерло, когда из-под узла маркера на боку картонного стаканчика начали появляться буквы. Одна за другой. Они складывались в слова, слова – в предложения. И эти предложения даже на треть не выражали те чувства, что я носил в себе все эти месяцы.

Это было МОЕ признание. То, которое я уже произнес вслух, но… услышала ли меня Хоуп? Поняла ли, что именно я сказал, прежде чем отключилась? Вряд ли.

Я поставил стаканчик, бросил маркер рядом и перевел взгляд на спину девушки. Прядь ее волос запуталась в завязках больничной рубашки, и я несмело протянул руку, чтобы убрать ее.

Хоуп вздохнула во сне, когда мои пальцы коснулись ее шеи. Я вдруг подумал, что на мои грубые, исцарапанные, грязные руки с забившейся под ногти землей на фоне ее бледной кожи и белого пододеяльника казались… чем-то враждебным.

Они не должны были касаться девушки. Словно я мог испачкать ее! Запятнать. И совсем не землей…

Дыхание стало частым, поверхностным. В ушах гудела кровь. Я сжимал челюсти так сильно, что скрипели зубы. Виски ломило, но я был жив. Рядом с ней я дышал. Я думал. Я жил.

Не в силах унять дрожь в руках, я несмело коснулся локтя Хоуп. Кожа теплая, нежная…

– Как ты, детка? Надеюсь, в порядке? Вы обе.

Я провел пальцами по руке девушки и осторожно обхватил запястье, слушая приборы.

Они пищали ровно, спокойно.

Хоуп спала, не зная, кто наведался к ней в гости.

Горечь заполнила рот.

– Детка, мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Я тоже виноват в этом, Хоуп. Прости меня!

Поддавшись порыву и чувствуя себя лишним, ненужным и неуместным, я осторожно улегся на больничную кровать, прижимаясь к слабому телу с самым сильным духом, который я когда-либо встречал.

Стоило теплу Хоуп проникнуть в мою грудь, усталость навалилась с новой силой.

Веки стали тяжелыми, неподъемными. Я с тоской подумал про запертую дверь и людей, могущих войти в палату в любой момент.

Но судьба была на моей стороне. Видимо, я заслужил несколько минут блаженного покоя за ее непрекращающиеся удары.

Я прикрыл глаза и открыл все шлюзы, позволяя боли оглушить меня, позволяя ей ослепить меня. Я прижимался лбом к затылку Хоуп и шумно дышал в ее шею.