Мальтийское эхо

 – Христос ведь только с несколькими подготовленными учениками разговаривал более-менее ясным языком, с остальными – и вовсе притчами.

– А если я не готов? Скажу вам совершенно откровенно, что я давно не занимался настоящей работой и … – Андрей замолчал.

– Говорите, я слушаю.

– Погружаясь с головой в научную или писательскую работу, я заболеваю этой самой головой, и происходит что-то странное: я начинаю постоянно предвидеть какие-то события, чьи-то слова…

– Я знаю это, и это замечательно!

– Но я лишаюсь покоя, сна.

Вот и сейчас …

Девушка встала с дивана, подошла сзади и положила ладошки на лоб Андрея. Ладошки пахли земляникой. Боль мгновенно улетучилась.

– Мы с Анной Никитичной утром, до вашего приезда, варили земляничное варенье, – сказала она просто.

– Хм, это всё впечатляет. А как вы догадались о том, что я почувствовал аромат земляники от ваших рук?

– Но ведь мои руки были у вас на лбу. Проще простого.

Андрей посмотрел на девушку с восхищением и уважением.

– Вас, дорогая, неплохо иметь в друзьях.

– Давайте работать.

– Да, конечно, но еще немного поболтаем.

Ему для работы всегда нужны были некий кураж и некий «наркотик» вдохновения.

– А скажите мне, милая колдунья, как филолог, вот что…

Андрей прикрыл глаза, и в сознании, будто во время некоего интерактивного спиритического сеанса, как из тумана соткались образы Ницше и Достоевского.

– Ницше, этот философ, отшельник и странник, – Андрей опять заговорил очень взволнованно, – считал, что жестокая игра букета его болезней, его сверхчувствительность законченного неврастеника, в какой-то безумной алхимии недр психологии приводила к всплескам творческой мощи.

Он сознавал этот феномен, однако для поиска наиболее благоприятных условий существования своего больного организма не только предпринимал неоднократные перемены места жительства, но и основательно штудировал даже геологическое строение региона.

– Это интересно, продолжайте. – Она как-то присматривалась к Андрею. Тот вдохновенно продолжал.

– И наш Фёдор Михайлович как будто любил свою «священную болезнь». Каждый приступ эпилепсии он гениально «выворачивал» в свои гениальные тексты.

– Вы что же, Андрей Петрович, хотите сказать, что индивидуальные психологические отклонения у названных вами людей и, например, еще Стивенсона, Ван Гога, Гоголя – это непременное условие творчества? Мне кажется, это сложный вопрос, и адресовать его нужно врачам, философам-мистикам и теософам.