Петербургский сыск. 1870 – 1874

– Когда была составлена духовная?

– Третьего дня я был по вызову у господина Чернова, он разнервничался после разговора с племянником, который ведет разгульный образ жизни. Постоянно в долгах, Никита Иванович взял заботу о его воспитании в память раноушедшей сестры, но господин Кислицын не исправим. Карточные долги, дамы, весь набор, как выражался молодой человек, истинного офицера.

– Что говорилось в завещании?

– Никита Иванович не был памятливым человеком, я думаю, завещание составлено в минуту раздражения.

Он все свои капиталы завещал Александро—Невской лавре, он бы его уничтожил. В старом, написанном несколько лет назад, наследником становился племянник.

– Интересно, но не найдены ни старое, ни новое завещание.

– Не могу ничего сказать, – развел руками доктор.– Я рассказал все.

– Спасибо, Отто Францевич, и будьте любезны, подпишите протокол и прошу прощения за беспокойство.

Картина вырисовывалась, но не складывались некоторые штрихи.

– Иван Дмитриевич, – перед начальником сидел агент, – вот показания дворника соседнего дома, он видел, как господин Кислицын дважды в роковой вечер навещал дядю.

Первый раз он приехал на извозчике и в раздражении, а второй тайком через задние дворы.

– Дворник хорошо его разглядел? Ведь было темно, да и освещение слабое?

– Нет, он уверен. С господином Кислицыным они сталкивались неоднократно.

– Как с арестантом?

– Его фамилия Богров Семен Яковлев, писарь обвинен в краже казенных денег, отбывал наказание в Литовском замке.

Маленького роста, худосочный. Сейчас проверяем питейные заведения, трактиры.

– Если у нашего злодея появились деньги, то проверьте и дома терпимости. Может, забрел туда.

В шесть часов возмущенный подпоручик Кислицын ходил большими шагами по кабинету Путилина.

– Я не понимаю: зачем меня привезли в это гнусное заведение? У меня злодейски убили благодетеля, единственного близкого человека. Вы же творите безобразие, я напишу жалобу прокурору.

Иван Дмитриевич спокойно сидел на рабочем кресле, его занимали другие мысли, он рассматривал сапоги вышагивающего.

По размеру, по крайней мере, на глаз, сходны, осталось подковку проверить, но это еще успеется.

– Господин подпоручик, Вы присядьте. Разговор предстоит нелегкий.

Кислицын заскрежетал зубами, но присел, снял перчатки вначале с левой руки, потом с правой, оперся на эфес сабли.

– Я Вас, милостивый государь, слушаю.

– Похвально, похвально.