Белокурый. Король холмов

Патрик Болтон поморщился:

– А язык все-таки отрежь ему, Катберт… раздражает.

А потом была пытка водой, каленое железо, те самые ремни из спины, и кол – на него спустя несколько часов взгромоздили то, что еще оставалось от Эдди Додда, Бастарда. Лорд Болтон умело руководил процессом, поворачиваясь к племяннику при каждом новом примененном приеме:

– Смотри. Ты, конечно, подлежишь только суду пэров королевства и обезглавливанию, но… всякое может статься. Вот от такого сознаешься через пять минут в чем угодно… а после теряешь рассудок, если еще удержал его при себе до той поры.

Это было необходимое напутствие. И Белокурый смотрел, смотрел, смотрел. Он перестал уже воспринимать звуки, наполнявшие камеру, как исторгнутые из человеческого рта, ибо, безусловно, кусок истерзанной плоти, корчащейся на жаровне, человеком более не являлся ни с какой точки зрения. Катберт, подлинный знаток во всем, что касалось боли и смерти, несколько раз подводил пленника к той грани, за которой было близко желанное освобождение, но всякий раз возвращал обратно, приводя в чувство или давая передохнуть.

Удивительная штука, как сильно в нас стремление жить, отстраненно думал Патрик, и если бы можно было умом прекратить это сопротивление тела, перестать страдать по своей воле, отпустить душу… «Смотри!» – твердил Болтон, отдирая кусок кожи клещами. – «Это только кажется, что уже ничего не чувствуешь, просто одуреваешь от боли так, что можешь сдохнуть – и не заметишь… Пригодится, если не на себе, так на ком еще». Самообладание Босуэлла сдало, только когда Катберт стал деловито вскрывать Додду брюхо, вытаскивая внутренности. Хорошо, что некому было это видеть, кроме Болтона и палача – молодой граф побелел, как полотно, на ногах удержался, но еле добрался до коридора… там его и вывернуло, в углу, до кишок, на трезвую голову, то есть, еще хуже, чем после резни Маршаллов.

– Да кончите его уже скорее! – прохрипел он, когда Болтон вышел из камеры проведать племянника, в дверь долетал звериный вой и отчетливый запах паленого мяса.

 – Хватит, развлеклись…

– Повесим на стене, – хладнокровно отвечал Патрик-старший, – чтобы люди видели твое правосудие.

– Мое?! – граф захохотал, вытирая лицо, таким странным смехом, что Болтон понял, у того обычная истерика. – Мое правосудие, дядя? Это вот ты сейчас моими руками его по свежему каленым прижигал?!

– После присяги, – еще более спокойно отвечал лорд Болтон, – все в Долине делается твоим именем, Патрик.