Белокурый. Грубое сватовство

 – Уот, да ты при Джеймсе пристроил меня на два года в тюрьму, разве не под топор подвел, и теперь – на крови?!

– Так это когда было-то, – нимало не смущаясь, отвечал Злобный Уот. – Сам знаешь, тому и глаз вон. А Дугласы – дело дня сегодняшнего. Ты ведь затем вступил в бонд с Питтендрейком, чтоб прирезать его, скажи? Я прав?

Уот Вне-Закона ни минуты не сомневался, что Босуэлл вошел в сношения со старыми врагами лишь затем, чтоб удачней предать их. Вопросом для Бранксхольма-Бокле было только – когда? Blood feud с Дугласами установлена была Уолтером с того дня, когда он положил сотню рейдеров под конницу Ангуса в попытке освободить юного короля, с того дня, в котором, в далеком Сент-Эндрюсе, столь же юный, как король, граф Босуэлл пенял дяде-епископу на неловкость Бранксхольма-Бокле… вспомнив о своей тогдашней наивности, Белокурый улыбнулся:

– Бонда не было, Уот, вот те крест.

Бонд он захотел между мной и Генрихом Тюдором – вроде того письма, что написал ты, чтобы прикинуться «согласным». Ни одной бумаги о верности лично Ангусу я не подписывал и не стану.

Бранксхольм вновь помолчал, затем произнес, глядя вдаль поверх стола – и мимо дорогого гостя:

– Но если я узнаю, что бонд все-таки был – не взыщи…

Рука его недвусмысленно легла на пояс, однако этим Белокурого давно уже было не пронять.

– Что? – Босуэлл взглянул на него с интересом. – Опять донос? Так ведь некому, Уолтер… А как же попить им крови через меня? Когда стану резать Дугласов – я возьму тебя в долю. Но будет это нескоро.

– Ничего, – Уолтер Скотт, ощерясь, показал недостачу левого клыка, и только тут Белокурый понял, что матерый рейдер понемногу поддается старости. – Я умею ждать!

Но когда и до Питтендрейка дойдет слух о том, что Босуэлл был в Бранксхольме и обговаривал свои дела с Уотом Вне-Закона, Белокурому снова придется выкручиваться и лгать.

Не впервой.

То, что он всегда любил в смысле остроты ощущений – между Симплегад.

Он собирал сторонников не только там, где они были наперед, но там, куда бы не заглянул никто – среди человеческого отребья Спорных земель.

Лгал тем, кто стоял за Тюдора, одно, и другое – тем, кто стоял за королеву Марию. Слишком ставка была высока, слишком высокий жребий выступал приманкой, жребий, о котором у него даже не было времени размышлять, покуда не схватит под уздцы этого коня – и пока не повалит, как родоначальник семьи когда-то. И не было преград его воле, как не было и денег – воплощать эту волю.