Бородавки святого Джона

 – Трагичная, и при всей своей трагичности, нелепая. Недалеко отсюда, километрах в двадцати – крупная узловая станция, там поезда дальнего следования проходят. Я тут слегка загулял, устроил себе каникулы, уехал к деду Топарю отдышаться и рыбу половить. Устал я, Андрюха. Старею, видать. Не было меня четыре дня, на хозяйстве оставалась фельдшерица Лариса, толковая, разумная женщина. Возвращаюсь – а у нас чепэ. В понедельник привезли женщину без сознания. Обходчик подобрал в посадках у самого железнодорожного полотна и привез.

Говорит, скорее всего, с поезда сбросили. Сильно разбилась. Удивительно, как вообще жива осталась.

Множественные ушибы тела, порезы, царапины, вывих правого плечевого сустава. Сколько она пролежала там, трудно сказать. Обычно в таких случаях положено вызывать полицию, но Лариса не вызвала. Все местные привыкли, что на станции всегда полно криминала и жриц любви. Вот за такую жрицу любви Лариса и приняла эту несчастную и решила, что беспокоиться нечего. Оклемается – и пусть идет себе на все четыре стороны, руки-ноги целы, слава богу.

Пришла она в себя только вчера, увидел я ее сегодня утром. Ни документов, ни одежды, только легкое платье, испачканное и рваное, вид тот еще… Лариса постригла девицу, как смогла, чтобы обработать раны на голове, неглубокие, к счастью.

– Нужен спонсор? – догадался Андрей.

– Деньги не помешали бы… Хочешь взглянуть?

– Взглянуть? Я тебе верю. Деньги подкину. И всего-то?

– Я думаю, тебе стоит взглянуть на нее, Андрюша. Пошли.

И они отправились в больницу.

Глеб решительно шагал впереди, недоумевающий Андрей, слегка отстав, сзади, собаки – то впереди, то сзади, то с боков. Они обнюхивали каждый куст и столб, гонялись за курами, останавливались перекинуться брехом со знакомыми деревенскими собаками. До больницы было с километр примерно, напрямик, через луг, и, когда они вошли в пахнущий карболкой мрачноватый коридор, начинало уже темнеть. Собаки остались на крыльце.

Глеб открыл дверь в маленькую обшарпанную палату, вошел.

Андрей за ним. На кровати сидела женщина. Она повернулась к ним. В жалком больничном халате, на торчащих, неровно обрезанных волосах – косынка. Тревожные темно-ореховые глаза, уставились на них. Сжался рот, побледнело от страха лицо, и, казалось, глубже проступили царапины на нем. Руки вцепились в подол халата.

– Ну, как мы себя чувствуем? – негромко произнес Глеб, подходя к женщине и кладя руку ей на плечо. Она, вскрикнув, шарахнулась от него в сторону.