Хтонь

Для них он был местом расселения диких славян, которых надо было либо приручить себе на службу, либо уничтожить. Дополнительного жара добавляла развернувшаяся в этих местах партизанская борьба, которая очень сильно обозлила представителей великой расы. Под мушкой стоял каждый мальчишка и каждая девчонка. Дети – самые невинные и милые существа, подверженные пропаганде более взрослых лесных разбойников. Ладно мужикам можно объяснить, что если они не будут вести себя хорошо, то всех прибьют к чертовой матери. А детям чего терять? Они ответственность еще не понимают, не осознают, поэтому и идут на всякую радикальщину.

Когда мы вышли к домам (поднимались мы по тропинке на возвышенность), Митрофан так сразу лицо и потерял. Ванька болтался, держа его за руку. Никакой жизни в его глазах не было. Очередная скучная прогулка, на которую его повел папа. Люди нас, казалось, не видели. Вся деревня была окрашена в темно-серые тона. Все было пустым, хотя на самом деле все жители были на улице. Они сидели у своих крылец.

Детишек по улице уже не бегало. Скука и мрак. Наверное, так представлял Лимб хлопец Алигьери.

Мне хотелось заговорить с Митрофаном. Но я не столько боялся прервать его тоску, сколько дать ему понять, что вижу его ужас. Мы шли по центральной дороге около пяти минут. Все это время бабы пялились на нас, как на нечто чудное. Забрели, мол, живые в мертвый край. Остановка произошла рядом с одинокой хибарой на самом краю села. Здесь жил друг Митрофана – Ионыч. Когда началась война, Митрофан ребенком успел сбежать с матерью.

Отец погиб, защищая Москву, а его сынишка был определен в Сибирь, подальше от линии фронта. Ионычу же тогда было около двадцати лет. Маменькин сынок. Отца у него отродясь не было. Мамаша схоронила его от мобилизации в подвале. Он вроде и хотел повоевать так по-детски, не понимая зачем и почему. Но мать в истерике его отговорила. Казалось бы, сволочь. Однако Митрофан вел с ним переписку, сам не понимая почему. Наверное, он – единственное, что связывало его с этим странным пространством прошлого. Вот и сейчас мы стояли у его одинокой хибары. Из всех домов его был самым спившимся.

Внутри убранство было таким же, как снаружи. Казалось, что это и не хибара никакая, а заброшенное здание, которое оставили больше сорока лет назад. Где-то можно было увидеть выпирающую из-под пола зелень, повсюду шуркала всякая мошкара и тараканы. Бедный Ваня, который родился и жил в городе, был в ужасе. На Митрофаныче лица уже давно не было.