Предатель

Издалека прорвался одинокий вой волка, ему вторил другой. Коротко и угрожающе всхрапнуло в кустах. Дайвер вскинул голову – в сумерках, далеко позади, среди деревьев размытым пятном мелькнул чей-то силуэт. Задрожала листва, скрывая нечто в густой чаще. Мужчина нахмурился, вглядываясь в, будто притаившийся в засаде, лес.

«А может, ну его, этот берег? – мелькнула предательская мысль. – Море уже спасло меня, раненого, так вполне возможно позволит и ночь пережить?»

За излучиной в пологий берег вдавалась бухта.

На миг Дикарь зажмурился: ему показалось, что у него потемнело в глазах. Песок в лагуне, подступающий вплотную к невысоким деревьям, казался черным. Ночь, вступая в свои права, несмело зажгла на небе бледный диск луны. В мертвенном свете складывалось впечатление, что песок на мелководье, покрытый мелкой рябью набегающих волн, двигался.

Дикаря обдало холодным ветром. Призраком, вставшим из могилы, между стволами неясным пятном опять мелькнул силуэт. Но не он привлек внимания дайвера.

На противоположном берегу бухты, покачиваясь на волнах, темнела привязанная кем-то за кол,  лодка. Еще не веря в подобную удачу, Дикарь направился вдоль берега, обходя бухту.

– Че спаси меня. Больше некому… Не бросай меня… Че.

Вдруг услышал Дикарь женский голос и остановился как вкопанный.

Справа от него на поляну, освобожденную от деревьев, стремительно выскочила невысокая, темноволосая девушка в джинсах и огромной, явно не по размеру футболке. Не замечая ничего, она остановилась недалеко от дайвера, и помчалась дальше.

– Только не вдова-Прасковья, прошу… Че, спаси.

Негромкие слова, прерываемые стуком зубов от страха, донеслись до Дикаря.

Судя по всему, цель у них была одна: девушка бежала к лодке. Это дайвер понял сразу. И еще он понял кое-что. То, что она не успеет добежать.

У деревьев, отделившись от ствола, возникла огромная, выше человеческого роста тварь. Она поднялась на задние лапы, прижав к мощной груди короткие, изогнутые конечности, унизанные блеснувшими в свете луны когтями.

На овальном, обтянутом светлой кожей черепе, мерцали выпуклые глаза. На шее что-то шевелилось. Казалось, подбородком тварь зажала какого-то зверька, изо всех сил старающегося освободиться.

Позже, Дикарь так и не смог объяснить себе причину поступка, не укладывающегося в привычное представление об инстинкте самосохранения. Возможно, это было не замутненное заботой о ближнем чувство, только рассчитанное на двухходовку.