Предатель

Дайвер трижды глубоко вздохнул, концентрируясь на названии судна, красневшем на спасательном круге.

Ему стало полегче. Дурнота отступила. Сознание постепенно прояснилось, и ветер донес до дайвера негромкие вкрадчивые слова капитана.

– До берега недалеко. Но я бы на твоем месте, парень, с ранением не шутил. Советую тебе раздеться – пусть док осмотрит тебя… А то до острова твой труп довезем.

Судно качалось на волнах. Дикаря опять повело. Палуба ускользала из-под ног, с каждым разом увеличивая амплитуду, постепенно забиралась все выше.

Стараясь не делать резких движений, дайвер опустился на корточки и сел, привалившись к борту. От палубной настройки отделился блондин и медленно двинулся к Дикарю.

– Стой, где стоишь, – грозно рыкнул дайвер. – Я разденусь, когда увижу землю.

– Хорошо, хорошо, парень. Я доктор, – он миролюбиво поднял руки. – Я просто хочу помочь.

– Верю, – сказал Дикарь и попытался улыбнуться. Но улыбка вышла кривой.

– Зря упрямишься.

Блондин присел на корточки, оставаясь на безопасном расстоянии.

Их глаза оказались на одном уровне. И то, что дайвер там увидел, ему не понравилось.

– Слышь, парень, – опять подал голос капитан. – Док дело говорит. Места здесь глухие. За десять лет после начала заварушки, здешний народ совсем одичал. На Гремучих – вообще людоеды. Да что там! Людоеды – не худшее из зол. Там такое водится, что… Может, передумаешь? До архипелага…

– Нет. Вези, как договорились.

– Ладно. Я понял. Не дергайся. За тебя беспокоюсь – сожрут тебя в два счета.

А так – док подлечит тебя, хоть продержишься малость.

– Разберусь. Сам.

– Ну-ну, – усмехнулся капитан.

Сквозь дыры в низких облаках светило солнце. Моросил слепой дождь, мокрой пылью оседая на лице. Палуба покачивалась, носом вгрызаясь в пенные валы.

Дикарь тяжело дышал. Боль, злобной собакой сидевшая на цепи, сорвалась с поводка. Она вгрызлась в желудок, кромсала на части легкие, прокладывая путь к сердцу. Каждый вздох он принимал как последний. Все казалось, что ему не хватит сил заполнить кислородом легкие, конвульсивно сжимающиеся после каждого выдоха.

Седой Океан, пробитый стрелами солнечных лучей, терял краски. Дикарь попробовал сжать руку в кулак  и с отчаянием понял, что конечности его не слушаются. Звуки доносились до него издалека – искаженные, растянутые во времени. Плеск волн отдалился, и ветер внезапно стих…

Наверное, его все-таки угораздило отключиться. Дикарь ударился головой о борт и только тогда открыл глаза.