Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон

– Это невозможно, – прошептала она.

Хотя в душе знала, что такое могло произойти: когда отец был помоложе и война между кападонцами и карнаби была в самом разгаре, он руководил отрядом клана Мун. Если отец Торэмов тоже участвовал в войне, они легко могли столкнуться на поле боя.

Оддин подтвердил ее мысли:

– Пятнадцать лет назад, когда мне было всего двенадцать, отец ушел в военный поход. Вообще-то он не должен был, но… по его словам, близкому другу требовалась помощь. На самом деле, я думаю, он просто соскучился по хорошей резне.

Элейн вновь чуть обернулась, изумленная такими словами из уст сына, потерявшего родителя.

– Ты думаешь, Ковин стал таким в окружении любящих мамок и нянек? – фыркнул Оддин. – Старший сын с задатками кровожадного убийцы! Что ты! Он был любимчиком отца. Они проводили вместе много времени. Из брата получился достойный наследник семейства Торэм…

На время Оддин замолчал. Они неторопливо ехали по улочкам Нортастера. Вечерний воздух приятно пах прохладой и свежей зеленью.

Но сердце Элейн разрывалось на сотни кусочков, и эта идиллия только раздражала, как излишне приторный запах или чересчур яркое солнце.

– Ковину было пятнадцать. Едва мы узнали, что отец погиб, и выяснили, как именно, Ковин помчался в ряды добровольцев. Выслужился быстро. Тем более тот самый «близкий друг отца» очень поспособствовал его продвижению по службе.

Элейн не хотела слышать продолжение, но Оддин решил рассказать всю историю до конца.

– Когда война закончилась, он получил задание ехать в Думну, унимать восстание, Ковин написал нам с матерью письмо об этом.

Не то чтобы мы регулярно вели переписку, но ему, как он выразился, необходимо было поделиться с кем-то. После он тоже написал. Сообщил, что отомстил за отца.

Задыхаясь от слез, что так и остались где-то внутри, Элейн, невольно ища поддержки, сжала руку Оддина.

– Прости. Я знаю, тебе, должно быть, больно это слышать, – сказал он. – Но будет честно, если ты узнаешь правду.

– Тебе тоже, наверное, паршиво, – выдавила она.

– Если ты думаешь, что я переживал из-за смерти отца, то нет, – сухо отозвался Оддин. – Он мне никогда не нравился, и то, что он исчез из наших жизней, стало лишь облегчением. Ты бы видела мать, она будто ожила.

Каждый раз после таких откровений Оддина мир, по ощущениям Элейн, начинал вращаться, переворачиваясь с ног на голову, и картинка становилась все более и более странной, неправильной, неоднозначной.