Старое пианино

– Объяснитесь, что вы имеете в виду? Что означает ваша последняя фраза? – насторожился Максим.

– Книга обретает силу только в руках прямого потомка.

– Понял! – воскликнул Максим и снова вскочил с места. – Ну конечно! Слово «кровь» в тайнописи означает «представитель рода», скорее всего – потомок, наследник, в чьих жилах течет кровь графов Веренских! Я прав?

– Я же сказал, что ты умный мальчик, – одобрил Сила Михалыч.

– Постойте… вот еще: «врата величия и бездны дарует кровь»… – Максим вдохновился, в нем вспыхнул азарт исследователя, одна догадка за другой озаряли мрачные секреты старинной усадьбы.

 – «Врата величия»… путь к богатству и славе… да-да, несомненно… другого объяснения нет… – Взбудораженный, он принялся ходить по комнате. Затем остановился, глядя на Веренского с изумлением. – Леонид Ефимыч, как вы стали знаменитым музыкантом? Неужели талант все-таки проснулся?

– Дорогой Максим, вы оставили без внимания еще одно слово – «бездна», – с горечью усмехнулся Веренский.

– Нет, я о нем помню. Это слово должно было стоять в начале фразы как основополагающее. Сначала «бездна», затем все остальное, не так ли?

– Вы правильно все поняли, Максим. Поправлю вас в одном: понятие «врата» тоже в первую очередь относится к слову «бездна».

– И вы открыли врата, – прошептал Максим.

– Увы! Я был жаден и честолюбив. Меня не коснулась божественная искра, но вопреки собственной природе я хотел раздуть пламя из сухой головешки, согласен был сделать это любой ценой.

– Молчите! – воскликнул Максим. – Мне теперь стало по-настоящему страшно. Ничего больше не желаю слушать! К тому же я убедился со всей очевидностью – что бы вы там ни натворили, наказание вас уже постигло. Не пойму только, зачем вы меня пригласили в этот дом! Чего вы все от меня хотите?

Несколько секунд в комнате царила тишина.

– Ты должен закрыть врата, – сказал Сила Михалыч и встал.

Он вдруг показался Максиму стройным и высоким. Облик его размылся на мгновение, словно на глаза Максиму надели чужие оптические очки, неясная фигура повисла в воздухе, струилась и колебалась, как отражение в нестойкой воде.

Максим замигал и торопливо протер глаза; человек перед ним снова проявился, обрел четкие очертания и стал таким, каким был минуту назад.

– Мне надо присесть, – пробормотал Максим и пошатнулся. – Я что-то неважно себя чувствую. В глазах рябит, и голова кружится.

Подоспел Василий, подхватил музыканта и усадил на диван.