Миллион с Канатной

Сжавшись от окрика пассажира, возница глухо пробормотал себе под нос:

– Скоро только кошки родятся, халамидник! – а вслух подобострастно и как бы извиняясь произнес: – Так шторм на море… Известное дело… Трудно к молу будет спускаться.

– Тебя никто не спрашивает, урод! – В голосе прозвучала плохо сдерживаемая ярость. – Клячу пришпорь, кому сказал!

А дальше раздался звук, который хорошо был знаком и кляче, и старику – резкий щелчок взведенного курка нагана.

Вздрогнув, извозчик хлестнул лошаденку кнутом, и та изобразила, что затрусила чуть быстрей, кое-как перебирая разъезжающимися в жидкой грязи копытами.

Лошадь была настолько измучена жизнью и так стара, что даже не чувствовала ударов. Только у извозчика дрогнули губы, да скупая стариковская слеза одиноко скатилась из-под век, которую быстро высушил свирепый штормовой ветер.

– Канатная, – второй пассажир ткнул старика в соломенной шляпе в бок, – говори куда!

– Так известное дело… заводы здесь были… Дом самый длинный, с бараками… – Старик как-то очумело завертел головой по сторонам и затараторил: – А здесь было шампанское Редерер в ресторации мадам Рачковой.

Помню, пивали всегда, как приходили до заводов с инспекцией. А заводы, а что заводы? Заводы работали всегда. Дым был столбом. Пенька валялась во дворе… Как солома.

– Ты мне зубы не заговаривай, старый хрыч! – Первый, командир, даже не подумав снизить резкость тона, больно ткнул наганом в плечо старика.

 – Я тебя живо в чувство приведу, сволочь буржуйская! Куда ехать, ну? В дом этот барачный? На Канатной?

Старик замолчал, обернулся, посмотрел обидчику прямо в лицо, и в выцветших его, почти бесцветных глазах вдруг на какое-то мгновение загорелось яркое выражение гордости, достоинства и какой-то отчаянной доблести. Это был потрясающий взгляд человека, вдруг осознавшего свою мужскую природу, несокрушимую в любом возрасте.

Но так длилось недолго. Доблесть быстро погасла, раздавленная временем и страхом. А глаза его вдруг снова стали бесцветными, и голова мелко затряслась под грузом лет, уничтожающих человеческое достоинство.

– Ты в меня пукалкой своей не тыкай, – тем не менее ясным голосом сказал старик, – и без тебя пуганый. Сказано: спускаться вниз по Канатной к Карантинному молу.