Белая башня

На лишние дела. И на лишних же людей.

Ксочитл чуть склонила голову.

И подошла ближе.

От нее пахло не землей, но цветочными маслами и женщиной. Своеобразный, забытый уже аромат. И кружит голову. И напоминает, что когда-то, неимоверно давно, сам Верховный был мужчиной.

Только и вправду давно.

– Не стоит.

Ныне он стар.

И плоть его иссохла, скрылась в складках кожи. Её же изрезали морщины. А ныне вовсе покрывали грязь и вода.

– Она ведь жива, – выдохнула Ксочитл. – Жива и готова вернуться… но надо ли, чтобы она возвращалась?

– Надо.

– Кому?

– Это будет справедливо.

– Неужели? – ее голос ныне сродни змеиному шипению. – Что есть справедливость?

На этот вопрос у Верховного не было ответа.

– Только-только все стихло… они смирились…

– А те, кто не смирился, умерли?

– Именно. Но их ведь было немного. Их всегда немного, тех, кто горазд громко говорить. Куда больше – молчащих, сомневающихся, выжидающих.

– Готовых ударить в спину?

– Да, – она оскалилась.

В женщинах все же есть что-то донельзя животное.

– Ты не думал, старик, что все снова станет… – взмах руки. – Ненадежным? На троне не может быть двух Императриц. И придется выбрать одну. Что будет? Снова война? И не случится ли так, что эта война станет последней? Небо горит…

Догорает.

– Многие бедствия пришли на земли. А будет их еще больше. Где беды, там и смута… голод, болезни. Ты же хочешь добавить еще и это? Зачем? Тебя терзают сомнения в том, что она… может править?

– Может ли?

– Может, – Ксочитл шагнула еще ближе.

И руки её впились в плечи. – Если все сделать правильно, если…

– Ты так хочешь быть у трона?

– Что? – она действительно не поняла. А потом рассмеялась, хрипло так, с присвистом. – Трон? Старик, я была бы счастлива оказаться подальше от этого места… трона… от всех их, которые желают лишь одного – урвать свой кусок и пожирнее. Я бы денно и нощно благодарила богов, если бы нам просто позволили уехать. В мое поместье. Там тихо и спокойно.

Там цветут абрикосовые дерева весной. А осенью пруд становится темным. В нем отражается печальное небо. Но даже когда идет дождь, сердце не наполняется болью. Нет. Покоем. И только покоем. Но ведь не позволят, верно?

И такая тоска прозвучала в голосе её, что на долю мгновенья Верховный ощутил жалость. К ней вот, к немолодой этой женщине, которая вовсе не желала зла. А желала лишь того, что всякая иная, обыкновенная женщина. Только Ксочитл права.

Не позволят.