На краю одиночества

Нет, не Анной, но… если и так… пусть спит.

– Вот так, правильно… а теперь печать.

– Я не умею ставить печати, – свой голос тоже звучал престранно.

– Вам и не надо уметь. Просто представьте, что вы подносите палец и им запечатываете.

Это несложно. Оказывается. Анна не знала.

– Вот так, а теперь выходим. Не спешите. Разговаривайте со мной. К слову, у вас совершенно великолепный сад, но мне кажется, вам не помешает нанять помощника.

– Не помешает. – Теперь Анна почти потерялась. Тьма была повсюду. Она окружала Анну подобно туману, она ластилась, она обещала, что сумеет позаботиться.

 – Но я сложно схожусь с людьми.

– Понимаю.

– Да и найти кого-то, кто бы… кто ко мне пойдет?

– Кто угодно, если вы позволите, вот так… ближе и ближе. Вам нравится Глеб?

– Да, – оказывается, во тьме совершенно невозможно лгать. Точнее, Анне не хочется. К чему тратить время на такие глупости.

– Сильно?

– Да.

– Он хороший человек, но… – чужой вздох тревожит тьму. – Вы не отвлекайтесь, вы тянитесь ко мне.

Чувствуете мои руки?

Нет.

Или… тени тепла, и собственное Анны тело наливается тяжестью, появляется боль.

– Я знаю. Его отец тоже убил его мать.

– И не только ее. Да и смерть – не худшее, что там случилось. Та война, о которой мы не помним, многих изменила, – голос теперь звучал близко, пожалуй, еще немного – и Анна вернется в себя, но тогда – она это знала – разговор останется незаконченным. – Я много думал. Собирал данные. Знаете, тяжело жить, зная, что рано или поздно ты превратишься в человекоподобную тварь, одержимую желанием мучить близких.

– И что?

– И то, что до войны мастеров было в разы больше. Даже не в разы, в десятки, в сотни раз. В каждом уезде… да что там уезды, в каждом более-менее приличном городе обязательно сидел мастер…

Боль по-прежнему была, но терпимая.

– В Петергофе, если верить записям, имелось целое представительство, да и частных жило с пару сотен. Сейчас нас всего сотни две осталось.

– Война?

– Не только… да, многие погибли, но, думаю, дело не только в смерти.

 – Руки убрались с плеч, и Анне это категорически не понравилось. – Сразу после войны провели перепись. Уцелело порядка трех тысяч. Мой отец воевал. И отец Глеба. Да и кто не воевал? На одной стороне, на другой ли… На войне умирают, а значит, таким, как мы, там самое место. И да, мы тоже не всемогущи. Гибли… почти все и погибли… девять десятых, считай. А те, которые выжили, потом тихо сошли с ума. В этом правда.