Росич. Мы наш, мы новый…

Все же ребяток учили в приюте не только морской науке – постоять за себя тоже нужно уметь, а прошедший сквозь приютские реалии Вахрушев очень серьезно относился к этим занятиям: больно ему не понравилось ходить битым. Рассвирепевший матрос тут же оказался на ногах и ринулся на парня – теперь уже он не собирался просто преподать назидательный урок, теперь он хотел растоптать наглого мальчишку. Вот только что-то не заладилось сегодня. Сокрушительный удар прошел отчего-то мимо, не встретив лица противника там, где ему положено было быть, а его бок взорвался болью, высекающей слезы.

– Дядь Антон, осади, – уже угрожающе произнес Сашка, находясь в боевой стойке перед переломившимся пополам, роняющим тягучую слюну и стонущим матросом. Получить в печень – то еще удовольствие, а рука у Сашки тяжелая.

– Отставить!

Услышав этот голос, Сашка вздрогнул и тут же вытянулся по стойке «смирно». Ох, что сейчас будет. Это ж надо, дядька Федор. Ну все, теперь достанется так, что приходи кума любоваться.

– Вахрушев, что тут произошло?

– Господин унтер-офицер, дядька Антон…

– Матрос Зубаткин, – с некой ленцой перебил юнгу унтер.

– Так точно, матрос Зубаткин велел юнге Малкину принести ему табаку, а сам при этом ничем занят не был. Я и сказал ему, что он и сам может сходить.

– А потом, стало быть, сразу в морду, чтобы дошло лучше?

– Никак нет. Это он…

– Я видел другое.

– Так это потом, а поначалу он первый… – Голос парнишки все же дрогнул.

Вот стоит он навытяжку и правым себя считает, и не виноват он, что матрос на него полез в драку, и поди докажи.

В голосе его уже были слышны практически рыдания, твердый ком наконец сковал горло так, что и ни слова из себя не выдавить, и дышать трудно. Обидно ведь.

– Иди на корабль, Вахрушев.

Сашка в ответ не смог произнести ни слова, только руку бросил к бескозырке и, резко развернувшись, размашистым шагом направился на «Росич». Это тут дядька Федор ни слова не сказал – не любил он при посторонних выговоры ребятам устраивать, ну если не допекут, да и то сдерживался.

Вот вернется на корабль – тогда и аукнется юнге Вахрушеву. А за что? Разве он виноват? Обидно.

Федор осмотрелся. Ну да, не прошло происшествие незаметным, эвон матросы и унтеры подтянулись. Смотрят. Зубаткин уже справился с приступом боли, и на лице его аршинными буквами читается охватившее его возмущение – того и гляди, затянет: «Полундра, наших бьют!» Придется разъяснить.